Амелия подскочила от негодования. Звук дыхания Сихот стал казаться совсем невыносимым, от ее голоса хотелось укрыться, а ее присутствие было настоящей пыткой. Амелия обхватила себя за плечи.
— Прости. Другой возможности могло не представиться еще долго… Пойми, мы должны думать о том, как выжить. Все, что я предпринимаю, я делаю для моего народа. Ты можешь не понимать меня, но не судить.
— Вы воспользовались мной, как вещью, — сквозь слезы прошипела Амелия. — Уходите.
— Как скажешь, — прошептала Сихот, в чьем голосе наконец проявилась толика неудовольствия.
Немного погодя она все же встала и двинулась прочь, освещая своим сиянием тьму леса и, подобно волшебному огоньку, исчезая где-то вдали.
Амелия еще долго осмысливала все произошедшее и уверилась в одном: здесь ей не место. Ощущая зияющую пустоту внутри, она твердо решила наутро покинуть Александра, но в Дивельград возвращаться не намеревалась. Сперва ей нужно было обрести себя.
При мысли о родных тиски сжали сердце, наградив его тяжестью и болью. Отчаянно разрыдавшись, Амелия просидела у дерева еще долго, но сумела облегчить душу и сейчас не испытывала ничего. Встав, она слегка покачнулась на замерзших ногах и вернулась в поселение.
— Я не хочу возвращаться в Дивельград, — говорила Ана в пустоту, пока темным вечером под слабые завывания ветра они вновь грелись у печи.
— Нам придется, — вздохнула Аделаида.
— Расскажи что-нибудь.
— Что ты хотела бы знать?
— Мой папа… Каким он был? Я бы хотела, чтобы он походил на Фераса.
Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног. События той недели… Она с трудом справилась с накатившей тошнотой, но ответила:
— Да, милая. Он был добрый и славный. — Она замолчала. — Надо набрать снега. Пусть к утру растает.
Аделаида накинула платок, а поверх надела теплую телогрейку. Даже несмотря на одежду простолюдинки, все в ней выдавало высокое происхождение: и белокурые волосы, и твердый взгляд, и походка, и изящные движения. Ада взяла ведро и вышла, плотно закрыв за собой дверь, но холод уже успел ворваться в дом и проскользнуть мурашками по мягкой коже Анастасии.
Ночь была ясной, стоял трескучий мороз, и каждый шаг Аделаиды отдавался в тишине резким хрустом. Набрав снега с лихвой, она залюбовалась звездным небом. Тогда Ада и услышала голоса, но так и не поняла, с какой стороны те доносились.
Неужели нашли?! Что же еще делать людям в такой глуши, в такую стужу, еще и в ночи? Едва ли нынче подходящее время для охоты, если только добыча не царевна с княжной…
— Одевайся, нам нужно бежать, — велела она, врываясь в дом.
Сама принялась гасить печь и тушить свечи. Сложив в сумку столько снеди, сколько влезло, помогла собраться дочери. В конюшне гнедой жеребец переминался с ноги на ногу, силясь отогреться. Морковью и сахаром убедив его не сбрасывать их сразу, Ада заседлала его, усадила Анастасию и взгромоздилась следом.
Пришлось довериться чутью коня. Казалось, что бегут они в саму ночь, в саму тьму, изрешеченную светом звезд. Скакун же явил лучшее из своих качеств: умение находить кров и тепло. Завидев, что они приближаются к маленькому лагерю, Аделаида придержала коня и, притаившись, прислушалась.
— Эр онда? — донеслось справа.
От резкого окрика души беглянок провалились в самые пятки. Говорили не по-перстийски: их окружили чужаки! Очень скоро их найдут, и что тогда? Аделаида перебирала в голове возможные исходы, не в силах остановиться, и каждый новый оказывался страшнее предыдущего.
Промедление стало большой ошибкой. У деревьев показалась тень.
— Возвращайся в дом, спрячься там и не вылезай до рассвета, — шепнула она дочери в ухо. — Пригнись.
— Мам? Куда ты? — едва слышно спросила Ана.
— Я люблю тебя, милая. — Она поцеловала дочь в щеку. Кто-то угрожающе рявкнул уже с другой стороны. — Беги. — С этими словами Ада соскочила, плюхнулась в снег и вскрикнула в надежде сойти за неумелую наездницу, которую сбросил собственный скакун. Конь, неумело пришпоренный Аной, помчался прочь.
Со всех сторон подступали тени. Сердце Аделаиды стучало резво и гулко, звучало даже в висках, наполняя дурманящим жаром голову и заслоняя взор пеленой страха и отчаяния. Одними губами моля духов за дочь, она вытащила обычный кухонный нож и спрятала руку под телогрейкой. Когда со стороны лагеря приблизился наездник, кто-то из окруживших ее дикарей обратился к нему так, будто отчитался предводителю. Высокий и плечистый мужчина, спешившись, стремительно приближался, излучая опасность. И в то же время было в нем нечто чарующее.
«Убить и бежать. Убить и бежать», — проносилось в ее голове.
— Здравствуйте, — услышала она перстийский язык. — Что с вами случилось? — гортанный голос незнакомца перетекал из басовитого в скрипучий и звучал до нелепости участливо. Мужчина верно произносил каждое слово, правильно расставлял ударения, но певучее растягивание окончаний выдавало в нем чужеземца.
Аделаида молчала, крепче сжимая рукоять ножа.
— Вы перстийка, верно? Вы понимаете меня? — он продолжал говорить доброжелательно, подступая так, будто боялся спугнуть.
