Повалился, но глаз не сомкнул. Разбойники бежали в лес; Кайту слышал это по шелесту листвы под их ногами. Но близ него остановилась тень, подкравшаяся до того бесшумно, что, казалось, подлетела, не касаясь земли.
— Досточтимый, — донесся обеспокоенный голос.
— Гьокче, — прокряхтел Кайту, тут же зажмурившись от боли.
— Не двигайся. Я наложу повязку. — Хан приоткрыл рот, силясь что-то ответить, но Гьокче сурово шикнула на него. — Травы кончились. Валия нужна.
— Не… гово…ри ей.
— Не считай меня глупой, Досточтимый, — бросила она, прежде чем подняться и прежде чем Кайту все же погрузился в пучину без сновидений.
В палатах Отца пахло свежей выпечкой, деревом и печью. А ощущения… Словно лежишь на пуховой перине на льняном белье под теплым одеялом.
Еле приподняв веки, Анастасия осмотрелась. Убогий дощатый сарай, в котором, слава Просперире, хотя бы не было щелей в стенах. Комнату озаряло закатное солнце, а грела печка, что выглядывала из-за стены задней стороной. Другая ее часть, с очагом, очевидно, находилась в соседней комнате. Сосредоточиться на чем-то одном казалось невозможным, все плыло и размывалось, будто неумелый художник опрокинул воду на картину. Наконец Анастасии удалось понять, что она лежит на узенькой кровати: справа стена, у изголовья окно, у изножья печь. У противоположной стены стоял маленький столик со стулом, левее находилась дверь. Словно кто-то намеренно ужал эту комнатушку вместе с убранством.
В проходе замаячила тень. Прежде Анастасия обязательно бы испугалась, напряглась и вжалась в кровать, но теперь лишь пустым взглядом смотрела на незнакомца. Показалось, что он улыбнулся.
— Очнулась! — радостно воскликнул он.
«Ну и шуму же от него», — подумалось Анастасии.
— Тетушка! — Он обернулся. — Очнулась! — Незнакомец почти подбежал к кровати, одним ловким движением схватил стул, оседлал его, положил крепкие, жилистые руки на спинку и с сияющей улыбкой оглядел гостью. — Ну ты даешь! В такую погоду в лес пойти, совсем дуреха! — ругался он, но беззлобно. — Еще и с конем угодила в охотничью яму. Твое счастье, что колы там трухлявые были… Видать, конь твой на себя удар принял. Ты-то вон совсем целехонькая. Повезло.
Говорил он много и, казалось, совсем не намеревался умолкать, напоминая комара в теплую ночь, который не давал спокойно уснуть. Перед глазами вновь замелькали воспоминания: блеск клинка, кровь, крик. По наитию ее рука метнулась к щекам, будто пыталась оттереть пятна со своего лица.
— Не три ты так, — незнакомец внезапно посерьезнел. — Чистая ты. Отмыли тебя.
Ана вскинула ошарашенные глаза, вызвав у парня заливистый смех.
— Не бойся так, я тебя не трогал. Донес только, остальное тетушка сделала. Я Есений, кстати, а тебя как звать будут? — Он примостил подбородок на сложенные руки и выжидающе взглянул на нее.
Его золотистые волосы доходили примерно до подбородка и вились на концах. Глаза были до того большие, что казалось, будто он ими может заглянуть в самую душу, а цветом обладали особенно дивным, как чистое заледеневшее озеро. На щеках уже прорезалась юношеская щетина, а губы были тонкие, изящно очерченные.
— Ну слава Отцу! — В комнату ворвалась худощавая женщина возрастом ближе к почтенному, с великолепным узорчатым платком на голове, из-под которого были видны черные с сединой волосы. Похожий платок носила Ярослава, когда хлопотала в кухне. — Тебя как звать-то, милая? Чегой молчишь? Ой-е, девка-то немая, что ль? — Она поставила поднос с глубокой тарелкой, из которой очень приятно пахло овощами. — Я-то думала, хоть выходим, невеста тебе будет! — Она отвесила племяннику подзатыльник.
С улыбкой он почесал место ушиба и тут же вскочил со стула, развернув его к кровати.
— Меня Прасковьей звать, — сообщила женщина, присаживаясь на освобожденное место.
Есений передал ей тарелку и хотел было помочь Ане подняться, но та, отстранившись от протянутых рук, села самостоятельно. Прасковья добродушно посмотрела на гостью, протягивая ей съестное. Осторожно приняв тарелку, Анастасия заглянула внутрь: в ней было чудесное рагу с картошкой, морковкой и кусочками мяса…
Кинжал.
Кровь.
Крик.
Ее заколотила мелкая дрожь, Ана выронила посудину из рук, та со стуком приземлилась на пол, едва не разбившись. Страшные воспоминания вернулись с новой силой: темный лес, дикари, побег, конь… Убитый конь. Конь, убитый ею. Анастасия вскрикнула и прижала руки к лицу и сильно надавила на глаза, стараясь стереть тот образ: окровавленное месиво, последнее болезненное ржание скакуна и темнота.
— Ну-ну, что ж ты делаешь-то? — раздосадованно воскликнула Прасковья. — Еды и так нема, а еще ронять удумала… — Однако ее негодование тут же сменилось жалостью, когда она увидела, что Ана едва ли не захлебывается слезами: — Ну-ну, деточка, ну не плачь, подумаешь, опрокинула, не разбилось же. — Прасковья погладила ее по руке.
Есений наклонился к уху тети и что-то прошептал, отчего глаза ее округлились, а рука взметнулась к лицу, прикрывая разинутый рот. Есений выскочил из комнатушки и вернулся с кружкой воды.
