— Не переживай, милая. Пока с нами побудь. Мы с Сеней тебя быстро на ноги поставим, — она сочувственно улыбнулась. — Поспи пока, милая. Я еще рагу наварю. Поспи. — И она спешно покинула комнату, бросив на племянника многозначительный взгляд.
— Ты не подумай, она хорошая, — оправдывался Есений. Почесав затылок, он вздохнул. — Да-а, час от часу не легче. Откуда ж ты такая взялась-то? — Он скользнул глазами по ее лицу и вдруг смущенно улыбнулся, заливаясь краской. — Ну, отдыхай, тревожить не буду. — И тоже умчался прочь.
Пресные дни текли медленно. Словно лишенная языка, Анастасия не могла найти в себе силы ответить на расспросы, а понятливые Есений с Прасковьей старались не донимать больную. Исправно проверяли ее самочувствие несколько раз в день, приносили еду и питье. Но Ана не могла вынудить себя съесть больше пары ложек, а потому осунулась и похудела больше прежнего.
Лежа в постели, она прислушивалась к голосам снаружи. Домочадцы говорили о разном: о предстоящем посеве, о каких-то поступающих прошениях, о тревожных вестях из Дивельграда. Временами к голосам Есения и Прасковьи добавлялся еще один — как ей стало известно, это был друг Есения по имени Всемил. Он приходил каждый день и упрашивал познакомить его с загадочной безымянной гостьей, но Есений не подпускал его ближе, чем считал позволительным. Когда пререкания прекращались, хлопала входная дверь, а задорный смех звучал уже за окном. Друзья проводили много времени вместе, несмотря на то что Всемил вечно куда-то отлучался. Каждый вечер он уходил к себе домой, поняла Ана.
Слушая их, она иногда невольно улыбалась: слишком они напоминали ее саму и Амелию. Бывало, под знакомый стук Анастасия думала о том, какие прекрасные или ужасные вещи создает некто в кузне, расположенной недалеко от дома. Но все это омрачалось воспоминаниями о последней ночи в лесу. Ей была неизвестна судьба матери, и всякий раз, когда перед глазами вставал ее образ, воображение само рисовало продолжение истории, где в конце Аделаиду непременно зверски убивали. В рассказах перстийцев о жестокости кочевников было столько ужасных подробностей, что не оставалось сомнений ни в их правдивости, ни в печальной участи несостоявшейся царицы.
Анастасия представляла полные боли и разочарования глаза Фераса, как он винит ее в гибели супруги, еще не взошедшей на престол, но уже законной властительницы Персти.
Эти думы все больше и больше снедали Ану, разрушали изнутри, а силы все стремительнее покидали тело. Разгневанный Хранитель Соннаго истязал юную княжну тем, что сначала до позднего часа не забирал ее в свое царство, а после выкидывал оттуда, как вышвыривает хозяйка грязную псину из чистого дома.
Однако в эту ночь все было иначе. Уставив отсутствующий взгляд в пустой потолок, Анастасия прислушивалась к тишине и старалась унять дрожь, как вдруг зазвучал размеренный, будто бы даже веселый стук железа. Больно впившись в бедра нестрижеными ногтями, Ана почувствовала, как приходит в себя. Тюк. Приложив немало сил, она села на кровати. Тюк. Голова тут же закружилась, а дыхание перехватило. Не будь так темно, Ана могла бы отчетливо ощутить, что мир перед глазами помутился.
Тюк.
Покачнувшись на ослабевших ногах, Анастасия подошла к окошку, опираясь на стол, затем на стул и раму. Звук шел из небольшого строения неподалеку: там, под навесом, что-то происходило. Ану охватило необузданное желание узнать, что именно там творится. Кожа покрылась мурашками. Поежившись, она огляделась вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было накинуть на плечи, ведь от долгого пребывания под одеялом тело совсем разучилось греть себя само.
Но в комнате ничего подходящего не оказалось. Под неумолкаемый звон Ана кое-как дошла до сундука в углу у двери. Там она с облегчением увидела свою потертую телогрейку, которую бережно вычистили и избавили от жутких пятен. Княжна надела ее, судорожно вздохнула и направилась к выходу.
Дом был до того маленьким, что найти этот выход не составило труда. В сенях ютилась пара старых кожаных обуток и валенок. Мысленно извинившись, она натянула их на ноги и вышла на улицу. Обувь была слишком велика и то и дело слетала с ног, замедляя и без того волочащийся шаг. Ночной мороз вынудил поежиться, сильнее закутаться в телогрейку и прибавить ходу.
Лишь подобравшись вплотную к источнику звука, Ана ощутила всю нелепость своего положения. В голову не шло ни единое разумное объяснение собственным действиям, но вместе с тем любопытство, прежде присущее только Амелии, подначивало княжну узнать, почему же в такой час молот не спит.
Она миновала ворота и заглянула за угол, откуда веяло неукротимым жаром. Под навесом за домом обнаружился Есений: он стоял над внушительным бревном, одной рукой придерживая затейливыми щипцами раскаленный кусок железа, который, казалось, был заплетен в косу, другой рукой бил молотом, творя ту же ритмичную звонкую песнь. Лицо его блестело от пота, а крупные капли скатывались со лба к подбородку, падали на будущее орудие и с резким шипением исчезали.
