Сознание возвращалось струйкой. Я не мог двинуться. Открыл глаза — комната в голубом свете кристаллов. Без окон, сыро, пахло плесенью — подвал.
Я меньше, младше — лет шесть. Лапы скованы кольцами на наклонном столе. Рот завязан.
Не я — малыш Декс. Младше первого воспоминания.
Впереди — клетка, как птичья, укрытая тёмной тканью, выдающей прутья. В ней уместился бы медведь. Слева — стол с инструментами: шприцы, жгуты, скальпели, зажимы.
Бам! Тс-сс…
Удар из клетки, шипение — не змеиное, как песок.
Бам! БАМ!
Клетка тряслась, существо рвалось наружу. Страх и тревога стягивали мозг.
Где Лита⁈
Где Фирс⁈
Где Алем⁈
Что ОН сделает⁈
Скрип! Дверь за клеткой открылась, впустив свет факелов, и закрылась. Тук. Тук. Тук. Каблуки медленно приближались.
Я бился, рвал оковы. Тельце не могло.
— Пришёл в себя? Прекрасно, не хотел засыпать, упёртый, — мягкий мужской голос. — Друзья были покорнее. Опыты над ними — скука. Ты — вишенка на торте! — он вышел из-за клетки в халате с кровью.
Тогда я не знал его, но теперь узнал: низкий лоб, выпуклые надбровки, тёмные глаза, плоский нос. Шимпанзид.
— Прошу прощения за вид, господин требует результатов. Времени нет переодеться, — пауза, ждал ответа, но я молчал, рот завязан. — Тебе повезло, — он разглядывал инструменты. — Никто не участвовал в таком дерзком эксперименте. Кроме богов, что нас создали.
Бам! БАМ!
Существо бесновалось, прутья дрожали. Шимпанзид улыбнулся.
— Слышишь? Оно понимает. Я не сомневался в их разуме, жаль, поймать больше нереально. Это стоило дорого, — смочил руки из пузырька, запах спирта и уксуса. — Жаль, забудешь этот момент — веху истории! Или умрёшь! Хох! — усмехнулся он, подойдя к клетке. — Покажу, что станет частью тебя. Или ты частью его…
Он сорвал ткань…
Воспоминание расплылось. Последнее — истошный визг маленького Декса!
<p>Глава 6</p><p>Жалкий</p>Очнулся я всё на том же месте — в кузне, с раскалывающейся башкой. Сначала вообще не понял, где нахожусь и что происходит. Голова гудела, словно по ней прошлись молотом, а перед глазами всё плыло. Но через пару мгновений память вернулась, как удар в морду: громадная туша Таты валялась у печи — бездыханная груда жира и шерсти, из её башки всё так же торчала железная кочерга… и, вот сука, ребро, что я планировал оставить для волка, сломалось! Осколки белёсой кости нелепо выглядывали из свиной ушной раковины, будто насмехаясь надо мной.
«Надо пошерстить тут, — подумал я, поднимаясь на дрожащие лапы. — Не может быть, чтобы в кузнице не нашлось хоть какого-то ножа».
