У барака свернул к длинной низкой постройке — «дерьмовому домику», местному компостеру. Громадный, вонючий, но сейчас — находка. Обогнул его, выбрал центр, вырыл ямку и закопал кинжал, заложив старой листвой.
— Не волнуйся, милый друг, твоё время ещё придёт. Ты прольёшь кровь, — шепнул я, похлопав по кучке.
В бараке завалился на шконку, будто ничего не было. До подъёма оставалось немного, но даже за этот короткий сон видел только кошмары.
День стоял душный и влажный, словно само небо задыхалось под тяжестью тугих, суровых туч, что затянули горизонт. Холодный дождь, которого так ждали, всё не приходил, и воздух пропитался густым, липким зноем. Пока женщины ушли на капище Дождьбога перерезать глотку ягнёнку, надеясь вымолить влагу, славные мужи — дружинники, старейшины, жрецы и сам князь Бурослав Рьяный — собрались в главном тереме, в людной палате. Гриди, изнемогая от духоты, стояли у трона в стёганках и кольчугах, пот струился по их косматым мордам, но никто не смел утереть лоб. Ларник сидел по правую руку от князя, тщетно пытаясь записывать разговоры — тушь расползалась по пергаменту, оставляя чёрные кляксы. По левую сторону восседала единственная медведица — ключница Роса, чья шерсть слиплась от жары; она уже не стесняясь оттягивала ворот сарафана, открывая лоснящуюся грудь. Пот и вода текли мелкими речушками по волосатым лицам дружинников-сотников, что сидели на громадных дубовых лавках вдоль стен. Шерсть неприятно липла к телам, одежда пропиталась влагой, но никто не решался попросить князя прервать собрание и положить конец мучениям.
Князь Бурослав, правитель Старомира, восседал на несуразно огромном деревянном троне, испещрённом рунами и обрамлённом резными ликами всех семисот диких богов Буров. Высокая спинка, покрытая узорами ветвей и звериных морд, упиралась в потолок, сливаясь с ним, будто трон вырос из самих хором, как древний дуб. Влажный воздух пропах смолой и потом, а тяжёлые балки над головой скрипели, словно жалуясь на жару.
Но даже в этом душном ожидании Бурослав был в приподнятом настроении. Его широкая грудь вздымалась от сдерживаемого смеха, а глаза блестели, будто он предвкушал добрую потеху. Он неизменно принимал всех, кому было что сказать.
— Кто там следующий⁈ Пусть тащит сюда свой зад, князь слушать его будет, ха-ха-ха! — прогремел он оглушительным басом, от которого задрожали глиняные кружки на столе. Рёв, наверное, разнёсся по всем светлицам терема, пробивая деревянные стены.
Высокие двери, отделанные серебром и тёмным деревом, медленно раскрылись с протяжным скрипом. В зал вошёл высокий леопардид — Милк Дан-Валит. Его пригласили из-за моря Песка обучать детей князя. Сухое, жилистое тело двигалось с грацией, каждый шаг отмерен, словно танец. Он ступал по яркому ковру с алыми и зелёными узорами, и его движения казались чужеродными в этой палате, полной грубых, громадных медведидов. Даже последний писец здесь был вчетверо шире Милка. Но наняли его не за этикет и риторику, а за иное мастерство.
Он остановился за десяток шагов до трона, на краю ковра, и припал на одно колено. Голос его зазвучал тихо, но чётко, словно пение птицы в утреннем лесу:
— Мой господин, позвольте сказать вам мысли мои.
— Господин, господин! — медленно протянул князь, закатывая глаза. — Сколько я просил оставить это дерьмо⁈ Мы, может, и не косматые братья, но и господ тут нет! — прогремел он, но по широкой морде было видно: ему льстило такое обращение, хоть оно и резало слух местным устоям. — Я князь Бурослав Рьяный, слушаю тебя!
— Ваш старший сын Первосвет — о нём хочу сказать, — начал Милк, выдержав паузу. — Он, без сомнений, смелый, сильный и многообещающий юноша.
— Иначе и быть не может! Кровь от крови моей! Ха-ха! — добродушно рассмеялся князь. Ему вторили шесть гридней у трона, ларник и десятки дружинников у стен, их хохот эхом отразился от балок.
— Край этот велик и доблестен, изобилен так же, как суров, — продолжил Милк. — Тёмный лес ломится от дичи, но и от тварей не меньше. Под вашей рукой княжество Старомир расцвело, и печали не видно на горизонте. — Он уважительно склонил голову, а князь небрежно мотнул своей громадной башкой. — Сила и отвага, разум и понимание природы — стержень и сердце, мозг и душа народа Буров.
— Да давай же к делу! Вечно размазываешь! — потребовал князь, хотя в глазах плясали мягкие огоньки удовольствия.
— Первосвет в последнее время часто сражается в дуэлях… — начал Милк.
Но князь тут же перебил:
— Так сказал же — моя кровь! Рьяная! Горячая! Я тоже, чем ближе к пробуждению был, тем больше кипела медовуха в жилах! Меня с арены не вытянуть было! — весело прокричал он и махнул лапой, чтоб принесли выпить. Гридень поспешил к столу, где в кувшине плескалась брага.
