Но если появлялась возможность поближе присмотреться к Лужкову, увидеть его в разных ситуациях, то удивительным образом из этого делового, неглупого и хитроватого мужичка вдруг проступал настоящий русский барин, который непонятно даже откуда мог взяться.
Барин этот выглядывал не так уж и часто, но, один раз заметив его, потом уже было почти невозможно отделаться от ощущения, что он постоянно вылезает то тут, то там. Аркадий замечал, что даже во время переговоров с иностранными гостями, когда Юрий Михайлович и в беседе, и в манерах, и в отношении к бизнесу старался выглядеть европейцем, вдруг начинает выпирать из него русский мелкопоместный барин: то в позе проступит, то в жесте, то в непереводимой на другие языки интонации.
Он мог быть снисходителен, сокращая дистанцию в свою пользу и называя всех подчиненных на «ты», или грубоват, но не со зла, а за дело – он же для своих подданных почти как отец родной. Многие в Красном доме его так и называли про себя – «папа». На рабочих совещаниях, в своем кругу, когда присутствовали одни мужчины, он мог и любил употребить народное словцо, составлявшееся иногда в трехэтажные конструкции. Так сказать, поругать по-отечески.
Под настроение Юрий Михайлович часто не возражал против лести в свой адрес, причем далеко не всегда тонкой, а во время появления на людях, открывая магазин или встречаясь с театральной общественностью, был рад создававшейся вокруг своей персоны атмосфере праздника, пусть даже показной и переслащенной.
Несколько раз Аркадий с отвращением наблюдал, как один из крупных московских чиновников, пока Лужков в кругу своих министров ожидал приезда в Красный дом важной делегации, подскакивал к мэру со словами:
– Разрешите, Юрий Михайлович, я… – и стряхивал с пиджака Лужкова крупную пылинку или поправлял чуть съехавший набок галстук.
Такие непубличные действия могли быть работой службы протокола, но никак уж не чиновника в ранге руководителя департамента. Но сам Юрий Михайлович часто не возражал против подобных манер, не прерывая беседы, чуть замирал, позволяя уточнить свой внешний вид.
– Вот, Юрий Михайлович, теперь хорошо, – отходил чиновник, любуясь, а мэр снова отпускал на волю свои жесты.
Далеко не все в окружении Лужкова разделяли такие методы создания «доверительных» отношений и брезгливо отводили глаза, но, замечая, что, как правило, градоначальник против таких подходов ничего не имеет, были вынуждены делать выводы.
Желание прогнуться перед большим начальником часто сидит в начальнике маленьком, и, если стремление это не подавляется, то такое снисхождение воспринимается как поощрение, а в дальнейшем льстивые манеры только совершенствуются, постепенно становясь частью всей системы отношений; человек, к которому они обращены, невольно бронзовеет и перестает воспринимать реальность. И потом, даже в случаях, когда этого подхалимства никто уже и не просит или оно даже вредно для самого объекта лести, эти отношения продолжают жить своей жизнью.
Аркадий часто видел, как готовились к визиту градоначальника. Иногда желание угодить превращалось в откровенную глупость. Лужков часто инспектировал городские стройплощадки, и строители, желая придать ухоженный вид своей территории, перед приездом мэра начинали поливать дорогу в том месте, где должен был остановиться кортеж. Несколько поливальных машин делали круги, пытаясь сбить толстую присохшую грязь, гастарбайтеры лопатами подчищали то, что не могла смыть вода. Но, как правило, ни вода, ни лопаты не могли так быстро справиться с присохшей намертво глиной, и сухая, пусть грязноватая, дорога около стройки к приезду большого начальства превращалась в мутную жижу, в которую и выходил Лужков.
Рассказывают, что однажды, еще в самом начале своей мэрской карьеры, Лужков приехал посмотреть на строительство одного из крупных жилых микрорайонов. На месте градоначальника уже ждали несколько десятков чиновников. Но водитель мэра не рассчитал и остановил машину прямо в большой луже.
Юрий Михайлович открыл дверцу и машинально, не глядя под ноги, ступил на землю и почти по щиколотку оказался в воде. Возникла немая сцена: Лужков смотрел на свои промокшие ноги, а свита на мэра. Несколько секунд никто не знал, как же выйти из этой дурацкой ситуации. И тут из-за спин своих коллег выскочил один из чиновников. Он был в одних носках, а в руках держал свои ботинки, в которые и предложил переобуться промочившему ноги Лужкову. Такой жертвенности Лужков не принял, молча прошагал по луже и пошел осматривать стройку. Заботливый чиновник вынужден был надеть свои ботинки и поспешить за мэром. Неизвестно, что сказал «доброжелателю» после этого случая сам Лужков, да и сказал ли что-нибудь вообще, но чиновник этот проработал в команде Юрия Михайловича долгие годы, вплоть до самой отставки мэра.