После установления советской власти многие церкви стали исчезать, особняки заселялись разными людьми и превращались в коммуналки. Следить за состоянием некогда роскошных зданий, оставшихся без хозяев, было некому и не на что, они ветшали и безжалостно сносились. На их месте вырастали нелепые, особенно среди старой застройки, квадраты и прямоугольники, считавшиеся архитектурой. При этом город постоянно рос в этажах. Его тянули вверх не только новые постройки – даже старые дома для уплотнения часто надстраивали на два-три этажа, что и сейчас хорошо заметно по разнице архитектурных стилей. Одновременно с храмами и с малоэтажной прелестью Москва теряла и еще одну особенность: вырубались сады в бывших усадьбах, исчезли плодовые деревья и палисадники на Садовом кольце.
Почти утратив все три составляющие своего неповторимого облика, Москва, по сути, перестала существовать как единый архитектурный ансамбль. Эпоха Лужкова не начала, а завершила этот процесс. Когда после падения советской власти в стране вновь стали доминировать рыночные отношения, прибыль опять вышла на первое место и, пользуясь мутностью в политике и управлении, стала диктовать свои условия. Земля и недвижимость в Москве, особенно в центре города, дорожали сказочными темпами, а значит – каждый лишний квадратный метр приносил его владельцу сверхприбыль. Это подписало приговор многим старым особнякам, сильно обветшавшим, но еще сохранившимся в годы советского архитектурного равнодушия.
Исторические здания сносили, ссылаясь на их аварийность, как гостиницу «Москва» или здание бывшего «Военторга», просто поджигали, чтобы очистить место для нового строительства, уничтожали под видом реконструкции. Реконструкция «по-лужковски», как ее прозвали в народе, стала вообще отдельным явлением. Когда здание нельзя было совсем уж откровенно снести, его решали реконструировать. Сносили весь дом, за исключением стены фасада, и под ее прикрытием начинали новое строительство. Часто и сама историческая стена потом незаметно исчезала, а иногда оставалась двухтрехэтажной насмешкой, прилепленной к огромному современному объему, выросшему за ее спиной. Такие дома нередко можно увидеть в современной Москве.
Причем никто даже не старался хотя бы стилизовать новодел, пусть современный и технологичный внутри, под старинную застройку, что просто убивало дух старого города. Несмотря на то, что многие известные исторические здания все-таки сохранились, часть архитектурного ландшафта, дома, создававшие общую атмосферу, была утрачен. Случайно выжили только некоторые кварталы. И уже исторические особняки, сохранившиеся на своем месте, кажутся чужаками среди новых построек, и у молодых людей невольно возникает вопрос: а к чему они здесь?
А еще бедой исторической Москвы стала «точечная застройка», когда новый жилой дом, офис или торговый центр просто впихивали в исторический квартал, договорившись с властью. Это было особенно выгодно, потому что кроме самого здания не нужно было строить ни новых дорог, ни дополнительных коммуникаций. Генеральный план развития столицы 1971 года после развала Советского Союза уже не действовал, а новый, весьма сомнительный, появился только к концу правления Юрия Михайловича, что многих людей, занимавшихся строительным бизнесом, очень устраивало.
Чтобы создать иллюзию широкого обсуждения при разработке самых значительных московских проектов, Юрий Михайлович организовал при себе общественный градостроительный совет, в который вошли некоторые архитекторы, искусствоведы, члены городского правительства, депутаты Мосгордумы. Этот орган, заседавший раз десять в год, должен был прививать архитектурную мысль и здравый смысл масштабным проектам, но окончательные решения всегда принимал сам Лужков. И, как ни странно, публично, в том числе и на этих общественных советах, Юрий Михайлович всегда выступал за сохранение исторического облика своего города:
– Зачем, зачем вы лепите это стекло в московских переулках? К чему это «плоскомордие»? Там надо сохранять историческую среду! Хотите экспериментировать?
Пожалуйста! У вас для этого новые районы на периферии, где никто не будет ограничивать ваше творчество! А этот проект в части фасадов надо переработать, – часто говорил мэр, обращаясь к архитекторам.
Властные интонации, жесты мэра, притихший зал не оставляли сомнений, что его послушают. Но проходило несколько лет – проект, котлован, строительство: раскритикованное мэром «плоскомордие» вырастало как раз на том месте, где он запретил строить «стекло и бетон». Сначала это казалось случайностью, потом перестало удивлять.