– Я не могу указывать судье Локхарту, что ему делать, – сухо ответила я. – Я пришла, чтобы унять ее боль.
Я осмотрела ожоги Сёльве, но мало что могла предпринять для исцеления ее поврежденной кожи: лишь приложить к пораженным местам чистые тряпочки, смоченные настойкой из мать-и-мачехи, и дать ей выпить стаканчик вина с несколькими каплями лавандового масла, чтобы ее успокоить. Сёльве положила голову на колени Сигри – очевидно, что между сестрами больше не было ни упреков, ни горечи.
– Он заставил ее признаться, – испуганно прошептала Сигри. – Она оговорила всех нас.
Я покачала головой. Мне было больно из-за страданий этих несчастных женщин – страданий, которые не закончатся в скором времени, ведь теперь губернатор получил доказательства для суда над ведьмами.
– Они не должны видеть наш страх, – сказала Марен, как будто меня не было рядом. – Не надо бояться. У нас есть своя сила. Великая сила.
Я вышла из ведьминой ямы, но не сразу вернулась к себе в барак. Несмотря на все угрозы, я не боялась судьи Локхарта. После стольких страданий в прошлом меня уже не страшило будущее, и поэтому я решительно постучала в дверь его сторожки.
Он явно выпил немало эля, судя по исходившему от него запаху хмеля. Он так и остался в заляпанной кровью рубахе, и больше того, даже не смыл кровь бедной женщины со своих рук.
– О, фру Род, – сказал он. – Я польщен вашим нежданным визитом, хотя на мой вкус вы слегка староваты.
Мне хотелось закричать от возмущения, но я сдержалась.
– Ну, заходите, если вам так уж хочется, – сказал он с усмешкой.
– Нет. – Я уж точно не собиралась заходить в его логово. – Я пришла для того… – Я помедлила, подбирая слова. – Я прошу вас прекратить мучить женщин.
Его глаза загорелись при упоминании о его гнусных деяниях.
– Зачем бы мне прекращать? За один день эта сука призналась во всем, в то время как вы потратили на уговоры не одну неделю и не добились от ведьм ни единого слова правды.
– Это противозаконно…
– Ты совсем не умеешь держать язык за зубами, женщина? – рявкнул он. – У меня на родине тебя давно вздернули бы на виселице за твои дерзкие речи.
Он со всей силы толкнул меня в грудь. Я упала на снег, выронив сундучок.
– Кем ты себя возомнила? – сказал он, злобно сверкая глазами. – Давай я тебе объясню, кто
Я села в снегу и притянула к себе свой аптекарский сундучок, радуясь, что при падении тот не открылся.
– Ведьмы забрали у меня семью. Мы отплыли в Норвегию из Шотландии все вчетвером, но моя жена и двое детей утонули. – Он наклонился ко мне и заговорил, брызжа слюной мне в лицо. – Как и купец Браше, я видел ведьм в облике птиц, круживших над нашим кораблем, а потом налетел шторм. Они знали, для чего я еду сюда, и пытались утопить нас всех. Но я выжил!
Он плюнул мне в лицо, густой плевок угодил на лоб.
Судья резко выпрямился и вернулся в сторожку, громко хлопнув дверью.
Я вытерла лоб, борясь с тошнотой, и поднялась на ноги.
Этот человек был мерзок. И меня мучает вопрос, мой король: почему такие люди живут и здравствуют, в то время как множество чистых невинных душ погибают так рано, иногда не успев сделать первого вдоха?
И все же я разглядела в его глазах кое-что человеческое – глубокую, неизбывную печаль, хорошо мне известную, – печаль человека, потерявшего всех, кого он любил.
На следующий день после зверского допроса, учиненного этим чудовищем Локхартом над Сёльве Нильсдоттер, Ингеборге и Марен было велено выйти из ведьминой ямы.
– Я предпочел бы держать вас всех вместе, – заявил Локхарт. – Но губернатор считает, что вас следует разделить. – Он окинул Ингеборгу холодным взглядом. Его глаза были похожи на глаза обезумевшей от болезни коровы: широко распахнутые, настороженные и дикие. – Да, считайте, что вам повезло. Вы переходите под опеку фру Род. И лучше бы вам рассказать ей всю правду. – Он ткнул грязным пальцем в грудь Ингеборги: – Иначе я займусь тобой сам.
Ингеборга сжала дрожащие руки в кулаки, чтобы не выдать страха.
– Да, губернатор считает, что тебя надо вырвать из-под влияния матери-ведьмы, и тогда от тебя можно будет добиться правды. – Он повернулся к Марен, и его взгляд сделался еще более настороженным. – Будь моя воля, я бы заставил тебя говорить, потому что ты точно колдунья, вне всяких сомнений.
Мать Ингеборги расплакалась, прижав руки к выпирающему животу. Ингеборга больше не злилась на мать из-за ее глупого распутства. Злость сменилась щемящей жалостью. Она снова пообещала, что сделает все возможное, чтобы ей помочь.
Их провели через обледенелый двор и передали с рук на руки фру Анне Род и ее угрюмой служанке Хельвиг. Ингеборгу раздирали самые противоречивые чувства. Она потеряла мать, но зато встретилась с Кирстен.
