– С этой девчонкой что-то неладно, фру Анна. С нею не оберешься беды…
– Довольно! – прикрикнула на нее я. – И я бы тебя попросила никому ничего не рассказывать.
Хмурая и недовольная Хельвиг вновь улеглась спать. Я отвела Кирстен к себе в спальню и осторожно ее разбудила.
Она сонно уставилась на меня.
– Где я?
– Ты со мной, у меня в спальне, Кирстен. Ты ходила во сне.
Она озадаченно сморщила лоб.
– Я не помню.
– Ложись в мою постель и спи.
Она послушно легла и почти сразу уснула.
Я зажгла свечу, сцепила пальцы в замок и стала молиться: Господи, защити Кирстен. Меня встревожило ее поведение, и слова Хельвиг накрепко засели в моей голове. Я не отдам мою девочку дьяволу.
Я рассудила, что Кирстен очень расстроилась из-за своей овечки, и, скорее всего, это расстройство и стало причиной хождения во сне. Хотя мне было странно, что она так убивается из-за смерти овечки и при этом не спрашивает о сестре или матери, которые, как она знала, сидят в заточении в ведьминой яме.
После той первой ночи я сказала Хельвиг, что Кирстен будет спать у меня в спальне. Я велела ей сделать топчан из березовых веток и оленьих шкур, но чаще всего, втайне от Хельвиг, я разрешала Кирстен спать на кровати вместе со мной.
Я заметила, что, пока луна шла на убыль, Кирстен каждую ночь ходила во сне, но в ночь полнолуния ее недуг сам собою прошел и больше не появлялся. Однако она все равно просыпалась в глухой ночной час и горько плакала из-за своей потерянной овечки. Я позволяла ей лечь рядом со мной – ее ноги были холодными как ледышки, и я их согревала своими ногами, ведь мне всегда было жарко. Во время бодрствования между первым и вторым сном я читала ей Библию – истории о младенце Иисусе, – иногда давала чай из цветов огуречника и подслащенной розовой воды, чтобы девочке крепче спалось. Она засыпала, и я гладила ее по волосам, удивляясь, какие они мягкие и шелковистые, и любуясь их огненно-рыжим отливом.
Да, мой король, мне так хотелось излить на кого-то всю свою нерастраченную любовь.
Но ночные кошмары Кирстен бывали ужасны. Помню, однажды я проснулась и увидела над собой ее бледное личико и дикие от страха глаза. Я спросила, что ее так напугало, и она ответила: ей приснилось, будто она тонет в море, как ее отец и брат.
– Здесь, со мной, ты в безопасности, Кирстен.
– Я скучаю по папе, – сказала она. – Он любил меня больше всех.
– Мой отец тоже умер, – ответила я. – Но со мной остаются счастливые воспоминания. У тебя тоже наверняка есть счастливые воспоминания о папе, да, Кирстен?
– Да. Он сажал меня к себе на колени и щекотал под подбородком.
Амвросий никогда не сажал Кристину к себе на колени, и я попыталась представить себе погибшего отца Кирстен Иверсдоттер, грубоватого, сильного рыбака с ласковыми руками.
– Папа рассказывал мне о большом синем ките и его подводном царстве, где живут все утонувшие рыбаки. Вы когда-нибудь видели кита?
– Нет, не видела. Но у моего отца был рог нарвала.
Я поведала Кирстен об отцовской коллекции редкостей и диковин, и ее зачаровал мой рассказ. Каждый вечер она просила меня описать еще какой-нибудь экспонат и рассказать, откуда он взялся.
Рог нарвала никак не давал ей покоя. Она постоянно допытывалась у меня:
– Но откуда вы знаете, что это не рог настоящего единорога? Может быть, единороги обитают в каком-то далеком краю, где мы никогда не были.
– Ни одна живая душа на всех землях нашего Всемогущего Господа ни разу не видела единорога, а мой отец видел подлинный скелет нарвала.
Кирстен только качала головой:
– Если вы чего-то не видели, это не значит, что его не существует. Я вот ни разу не видела Бога.
Кирстен была умным ребенком, хотя Хельвиг утверждала, что девочка скорбна головой, потому что она часами сидела, глядя в огонь, и похлебка могла подгореть в котелке прямо у нее перед носом. Но я знала, что Кирстен Иверсдоттер не замечает того, что лежит в непосредственной близости, поскольку обладает прозрением вдаль, и сквозь пламя, горящее в очаге, ей видятся и пылающая преисподняя, и горние выси, где пребывают Бог, ангелы и моя дорогая Кристина.
Я верила, что Кирстен Иверсдоттер способна видеть иные миры за пределами нашего бренного мира.
И при этом она была самым обыкновенным ребенком, которому хочется радостей в жизни. К вящему неудовольствию Хельвиг, которая и без того питала к ней неприязнь, Кирстен дала имена всем обитавшим в бараке крысам, хотя я совершенно не представляю, как она их различала. Она называла их именами героев из сказок, которые ей рассказывал отец: Большой Пер и Маленький Пер (полностью одинаковые по размеру), Эспен-Пепелюшка, Ганске, Кари Деревянная Юбка, Лиллекорт и Хокон Крапчатая Борода. Она пыталась взять их на руки и петь им песни, как, наверное, пела своей овечке, но крысы, конечно же, разбегались и прятались.
– По крайней мере, у нас появился хороший способ избавиться от грызунов, – говорила я Хельвиг, которая только таращилась исподлобья и хмурила брови.
Однажды утром я проснулась под пристальным взглядом Кирстен, которая сосредоточенно трогала мою щеку.
– Что у вас на лице, фру Анна?
