Ей показалось или в глазах у фру Анны и вправду мелькнуло облегчение? Как будто женщина затаила дыхание, а теперь наконец смогла выдохнуть. Она выдала каждой по миндальному ореху, хотя они ни в чем не признались.
Ингеборга закрыла глаза. Во рту разлилась такая сладость, какой не бывает даже от самой сладкой летней ягоды, а потом она раскусила орех, и вкус оказался как будто совсем из другой жизни. Не из маленькой рыбацкой деревни Эккерё, а из большого прекрасного мира, куда она мечтала попасть вместе с братом Акселем.
Иногда после обеда фру Анна рассказывала им о целебных снадобьях из своего аптекарского сундучка, постоянно предупреждая, что без присмотра их лучше не трогать, поскольку многие лекарства могут быть ядовитыми, если употребить их в больших количествах. У Ингеборги голова шла кругом от разных названий и способов применения растений, но Кирстен и Марен запоминали все с первого раза, схватывая знания на лету.
Перед ужином девочки упражнялись в письме. Писали пальцами в пыли по углам комнаты.
– Смотри, Ингеборга, твое имя самое длинное, – сказала Марен.
Ингеборга медленно прочла по слогам три имени: Ингеборга, Марен, Кирстен.
– Все вместе, – добавила Марен с довольной улыбкой.
Когда церковный колокол отбивал двенадцать ударов, они садились ужинать. Обычно на ужин был рыбный бульон и соленая треска. Марен отказывалась есть рыбу, и Ингеборга боялась, что она совсем исхудает. Но у нее в карманах всегда находились съедобные корешки и стебельки. Фру Анна ни разу не поинтересовалась, откуда она их берет.
Проходили недели, и солнце уже начало подниматься над горизонтом на несколько коротких часов около полудня. Из-под снеговых туч пробивалась насыщенная синева, заполнявшая небо. Когда Ингеборга выглядывала на улицу и тянула руку наружу, ей казалось, что небо готово забрать ее в этот сумеречный свет. Она с радостью поднялась бы ввысь, спряталась бы за завесой густых облаков, но это были всего лишь мечты. Жизнь в тюремном бараке шла своим чередом: молитвы, домашние хлопоты, катехизис и ежедневные расспросы. Как ее мать и Сёльве занялись колдовским ремеслом? Встречались ли они с дьяволом? Практикуют ли они погодную магию? Ингеборга и Марен всегда отказывались отвечать, и их никогда не наказывали за молчание. Но больше всего Ингеборгу беспокоили долгие часы, которые Кирстен проводила с фру Анной в ее спальне. Она спала именно там, на маленькой койке в изножье большой кровати, в то время как Ингеборга и Марен делили топчан со служанкой Хельвиг.
– Что ты рассказываешь фру Анне? – спросила у сестры Ингеборга.
Кирстен уставилась на нее совершенно пустыми глазами.
– Ничего. Она меня угощает сахаром и лимоном и засахаренным миндалем. – Кирстен секунду помедлила. – Она называет меня Кристиной. Мне кажется, так звали ее дочь.
Ингеборга нахмурилась:
– Ты не ее дочь, Кирстен. Не забывай.
– Мама меня никогда не любила, Инге! – выпалила Кирстен.
Суд уже приближался, а ее сестра все сильнее подпадала под влияние фру Род. Время стремительно убывало.
Ведьмину яму охраняли солдаты, так что Ингеборга не могла подойти близко. По вечерам, сидя у очага, она подолгу задерживала взгляд на юбках фру Род. В потайном кармане ее нижней юбки лежал ключ от ведьминой ямы. Надо придумать, как его выкрасть. Но датчанка всегда носила ключ при себе, а по ночам прятала его под подушкой.
Ингеборга лежала, зажатая между Марен и Хельвиг на их топчане, и давила пальцами на виски. Думай, Ингеборга, думай. Наверняка есть какой-нибудь способ.
Ингеборгу вызвали в замок на допрос к губернатору. Судья Локхарт грубо втолкнул ее в комнату, развернулся и ушел восвояси. Она неуверенно застыла в дверях, ее плечи болели в тех местах, где в них впивались железные пальцы Локхарта. Гостиная в губернаторском замке поистине поражала воображение. Ингеборга никогда в жизни не видела такой роскоши. Комната была даже больше, чем гостиная в доме Генриха Браше, на стенах висели картины в золоченых рамах и богатые гобелены, в огромном камине пылал огонь. И там горели не куски торфа, а настоящие деревянные дрова. От тепла у нее потекли сопли, и она вытерла нос рукавом, не решаясь даже представить, как отвратительно выглядит она сама.
В дальнем конце комнаты в большом мягком кресле восседал губернатор Орнинг. Длинный боевой шрам белел на грубом, морщинистом лице, как бы рассекая его на две части.
Рядом с ним, в другом кресле, сидела молодая женщина. Как поняла Ингеборга, жена губернатора. Ее волосы были такими светлыми, словно вовсе не имели цвета. Белый кружевной воротник ее черного атласного платья был украшен алой шелковой розой, казавшейся особенно яркой на фоне ее белоснежной кожи. У нее на коленях лежала, свернувшись клубочком, большая черная кошка. Даже с другого конца комнаты Ингеборга слышала громкое довольное урчание. Почти все лицо фру Орнинг скрывал черный кружевной веер, который она сжимала в тонкой белой руке, защищаясь от яростного огня, бушевавшего в камине.
