– Я приказал убрать этих чертовых тварей! – закричал Орнинг, отбиваясь от птиц, которые яростно клевали ему лицо и руки. Клевали сильно, до крови и мяса. Он выхватил из-за пояса пистолет, но не успел сделать ни единого выстрела. Огромная черная ворона налетела на него сверху и выбила пистолет из руки.
– Убить! – крикнул он своим псам, но волкодавы не сдвинулись с места. Они просто склонили головы и наблюдали, как птицы терзают их хозяина. Губернатор Орнинг со всей силы пнул в бок ближайшего к себе пса, и тот взвыл от боли. А потом я услышала пронзительный свист, на мгновение перекрывший все прочие звуки.
Марен Олафсдоттер подошла к волкодавам, присела на корточки, положила руки на головы псам и стала что-то шептать им на ухо, попеременно то одному, то другому. Затем она поднялась, отступила на пару шагов и принялась наблюдать.
Псы рванулись вперед, но вовсе не для того, чтобы помочь своему хозяину. Они сорвали с него шубу, а когда он попытался отпихнуть их ногами, стянули и штаны. Разодрали зубами его камзол и рубашку. Когда же на губернаторе не осталось вообще никакой одежды, волкодавы взялись за его плоть.
– Застрелите собак! – крикнул он.
Мы все смотрели и ждали, что будет дальше. Мы пришли сюда по его повелению. Он хотел, чтобы мы наблюдали за казнью двух невинных женщин, и тем самым предрешил собственную судьбу. Никто не спешил помогать губернатору. Я-то уж точно не собиралась его спасать.
– Застрелите собак! – продолжал кричать он, пытаясь отбиться от обезумевших птиц и своих же псов. Но хотя капитан Ганс держал мушкет на изготовку, он не торопился стрелять.
Первой начала действовать Элиза Орнинг. Она подняла пистолет, выпавший из руки мужа, взвела курок и прицелилась.
– Элиза, пристрели этих чертовых псов! – проревел губернатор. И хотя он явно проигрывал битву с птицами и собственными волкодавами, я заметила, как в его потемневших от страха глазах сверкнуло злорадное торжество, ведь он был уверен, что жена не осмелится не подчиниться его приказу.
Элиза Орнинг выстрелила. Я понятия не имею, где она научилась обращаться с огнестрельным оружием, но ей это удалось, и грохот был как из пушки. Она вроде бы целилась в одну из собак, но у нее слегка дрогнула рука – не знаю, намеренно или нет, – и пуля вошла точно в лоб губернатора. Он пошатнулся и упал, как камень, такой же тяжелый, холодный и твердый, каким было при жизни его ожесточенное сердце.
Теперь ветер стих.
Костры еще тлели, мерцая красными угольками. От двух осужденных женщин и их мучителя осталась лишь куча горячего пепла.
Марен Олафсдоттер щелкнула пальцами, и птицы разом поднялись в небо и улетели прочь. Она подошла к фру Орнинг, застывшей, как в трансе, над телом мужа, и отобрала у нее дымящийся пистолет. Волкодавы уселись на задние лапы и принялись зализывать раны от хозяйских ушибов.
На мыс опустилась звенящая тишина. Эхо смерти, пришедшей на Вардё, прокатилось далеко за пределы этого крошечного кусочка скалистой тверди. Мы все, свидетели произошедшего, потрясенно застыли, чувствуя на языке привкус гари и обугленной плоти. Наши глаза слезились от дыма, кожу щипало после колких ударов ледяных градин. Мы ждали, что будет дальше. А дальше хлынул холодный ливень, и все вмиг промокли до нитки. Капли дождя смешивались со слезами и стекали в размокшую землю у нас под ногами.
Первой из оцепенения ужаса вышла Марен Олафсдоттер. Она сняла плащ и накрыла им тело вдовы Крёг, распростертое на камне у кромки воды. Ингеборга Иверсдоттер упала на колени прямо в тлеющие угли костра и принялась рыться в золе и громко звать свою мать, которая уже никогда не ответит на зов. Она что-то нашла в куче пепла, сжала находку в руке и пошла на край мыса, где остановилась, пристально глядя в морскую даль.
Кирстен стояла рядом со мной и тихо плакала от потрясения и скорби. В моем сердце и голове бушевал вихрь смятения и ужаса после всего, что произошло в этот день. Ингеборга подошла к нам и молча взяла сестру за руку.
В панике я схватила Кирстен за другую руку и притянула к себе.
Мне была невыносима сама мысль о том, что я потеряю еще и ее, мою девочку. Ведь кроме нее, у меня ничего не осталось.
Ингеборга Иверсдоттер еще долго не могла без слез вспоминать о том дне, когда ее мать погибла в огне. Даже ей, самой стойкой девчонке во всем Финнмарке, было невыносимо об этом думать. Горе накатывало сокрушительными волнами, как великая буря, что обрушилась на Вардё в тот черный день. Боль потери непрестанно присутствовала в ее сердце, омывая его, как морские приливы и отливы.
