Марен обняла жену губернатора, фру Орнинг. У их ног лежал мертвый губернатор. Ингеборга смотрела на его тело, распростертое в луже крови, смотрела на чаек, клевавших его снежно-белые волосы, – и не чувствовала ничего. Вообще ничего.
– Увидимся в следующей жизни, Ингеборга и Кирстен Иверсдоттер! – крикнула им Марен, словно это было самое обыкновенное прощание. Словно между ними не лежал мертвец.
Волкодавы, сидевшие рядом со своим мертвым хозяином, смотрели на Ингеборгу, словно ждали ее команды. Она окликнула их по саамским именам:
– Беавенойда! Гумпе!
Они сразу вскочили и пошли следом за нею и Кирстен к бухте под крепостью.
Зари вернулся. Ингеборга сомневалась, что он вернется за ней, но он ждал ее в лодке, качавшейся на волнах в маленькой бухте, где они высадились на остров в тот первый раз, много недель назад. Ингеборга и Кирстен забрались в суденышко, и туда же запрыгнули Беавенойда и Гумпе.
Зари ни о чем не спросил, за что Ингеборга была ему благодарна. Впрочем, он все понял сам. Дым, поднимавшийся над Стегельснесом, и серебристый пепел, покрывший волосы Кирстен и прилипший к коже Ингеборги, – все говорило само за себя.
Зари увидел ее обожженные ладони и встревоженно вскрикнул.
– Мне не больно, – прошептала она, пряча синюю ленту в карман.
Он взял Ингеборгу за запястья и погрузил ее руки в ледяную морскую воду. От холода на глаза навернулись слезы. Первые слезы с тех пор, как умерла мать.
Ингеборга застыла, глядя на светлую рябь, расходящуюся по воде.
– С тобой все в порядке, Инге? – спросила Кирстен, присев на корточки рядом с ней и положив руку ей на спину.
– Да, – огрызнулась она и оттолкнула сестру бедром.
– Моя мать вылечит твои руки, – сказал Зари. – Но они будут болеть, пока мы не окажемся у нее.
– Где? – спросила Ингеборга.
– Далеко-далеко отсюда, – ответил Зари. – Я поставлю парус, потому что ветер как раз попутный. А когда мы доберемся до места, где еще лежит снег, то пойдем на лыжах. Моя мать переехала далеко вглубь страны, где люди короля никогда ее не найдут. – Он вытащил из воды ее руки, снял свой вышитый пояс и сделал ей перевязку.
Пока Зари ставил парус, Ингеборга сидела, сгорбившись, и молчала. Беавенойда и Гумпе растянулись у ее ног, словно чувствуя боль в ее обожженных до мяса ладонях. Она наблюдала, как Зари натягивает веревки. Наблюдала за его четкими, выверенными движениями. За его крепкими сильными руками. Она прислушивалась к плеску волн, пока их лодка скользила по водам Варангерского пролива, возвращаясь обратно на материк.
Зари вернулся за ней.
Внезапно желание быть рядом с ним захватило все ее существо. Он обернулся, и Ингеборга заглянула ему в глаза. Его взгляд не скрывал ничего. Его взгляд говорил о любви. Ей хотелось, чтобы Зари ее обнял, успокоил ту бурю, что бушевала у нее душе с того самого дня, когда над ней надругался губернатор Орнинг. Ей хотелось, чтобы Зари унял ее боль от потери матери.
Дождь прекратился, но ветер еще не унялся. Ветер раздувал парус и гнал их крошечный ялик по глубокой воде.
– Прости меня, сестрица, – прошептала Кирстен.
Она сидела напротив Ингеборги, подтянув колени к груди. Ее бледная кожа мерцала, как перламутр внутри морской раковины. Голубые глаза смотрели куда-то вдаль.
Ингеборга покачала головой. Она не могла произнести эти слова:
– Можно я расскажу тебе сказку? – тихо спросила Кирстен. – Может быть, она поможет тебе отвлечься от боли в ладонях.
Ингеборга пожала плечами. От боли в ладонях – может быть. Но ничто не уймет боль потери, что разрывает ей сердце.
Волны сделались выше, качка стала сильнее. Кирстен раскинула руки и схватилась за борта лодки.
– Жила-была девочка, дочка бедного рыбака. Однажды она бродила по берегу моря, искала мидии для своей матери. Но ни под одним камнем, ни в одной луже морской воды у кромки прибоя не нашлось ни единой закрытой раковины. Все они были открыты, и все были пусты. Море вынесло на песок целую россыпь ракушек, но девочка не нашла ничего, что можно было бы принести маме, чтобы ее накормить. Ни клочка водорослей, ни одного даже самого крошечного краба.
Ингеборга вспомнила все те разы – меньше года назад, – когда они с Кирстен бродили по пляжу возле Эккерё в поисках пищи. Тогда они были близки, они жили дыханием друг друга.
– Дело было ранней весной. День близился к вечеру, небо окрасилось оранжевым и розовым светом, как морошка и созревающая малина. Густая синь просочилась из моря в небесную высь, и дочь рыбака позабыла о голоде, – продолжала Кирстен. – Она позабыла о матери, и сестре, и маленькой овечке, которые ждали своего ужина дома. Она погрузилась в синий сумеречный час между днем и ночью. Открыла рот и наполнила себя этой синью, и ее живот больше не болел от голода. Синева моря и неба пела ей песню. Это была колыбельная, которую девочка никогда раньше не слышала. Ведь ее мать никогда ей не пела.
Кирстен помедлила, закрыла глаза и запела:
