Однажды Амвросий сказал мне так:
Призвание истинного врача – всегда заботиться о других, подчас позабыв о своих нуждах, и я не желаю остаться в памяти будущих поколений корыстной себялюбкой, пекущейся исключительно о собственных интересах.
Я отпустила руку Кирстен, потому что в конце концов все же признала свое поражение и сдалась. Я смотрела, как две сестры уходили прочь от страшного места, где прах их матери кружился в воздухе над пепелищем. Я не знала, куда они направлялись, но была рада, что никто из солдат и не подумал их остановить.
Я устало поднялась обратно в крепость, собираясь засесть за письмо и еще раз попросить о помиловании.
Дай мне свободу, мой король.
Небо уже начинало темнеть, короткий день шел на убыль. Я на мгновение замерла у окна, приподняв заслонку. После загадочной бури, что унялась так же внезапно, как и поднялась, море вновь было спокойным. Заходящее солнце погружалось в его темные воды, небо окрасилось густой синевой цвета спелых шелковичных ягод. Я слышала тихий плеск волн. Последние лучи света растекались по морю золотистой рябящей дорожкой. Вдалеке на мгновение показалась горбатая спина исполинского кита, в вечерних сумерках блеснул фонтанчик искрящейся воды, и морской великан вновь погрузился под воду. Это было чудесное зрелище! Мое сердце рвалось от тоски, по щекам текли слезы. Сколько еще лет изгнания мне предстоит претерпеть, прежде чем я смогу вернуться домой?
Я разрезала пополам один из моих драгоценных лимонов, чтобы сделать невидимые чернила. Отрезала одну дольку и посыпала сахаром, который Кирстен вчера вечером измельчила для меня в пудру. Все мои обещания, данные этой девочке: о безбедной жизни в Бергене, о красивых платьях и маленькой собачке – оказались жестокой насмешкой судьбы.
Я положила в рот дольку лимона, и на ней оказался не сахар. Совсем не сахар. Я всю жизнь изучала врачебное искусство и поэтому поняла сразу. Мне ли не знать? Разумеется, вещество было безвкусным, но я узнала его консистенцию. Я поднялась из-за стола, открыла свой аптекарский сундучок и вынула крошечный пузырек с мышьяком. Каждый вечер Кирстен готовила пасту, чтобы скрыть родинку у меня на щеке. Я постоянно ей напоминала, что надо использовать самое малое количество, однако пузырек был пуст.
Я могла бы выплюнуть эту лимонную дольку, но нет, мой король. Я тщательно разжевала и проглотила смертоносный лимон.
Я не ваша дочь.
Эти слова, едва различимые в угасающем свете дня, были написаны в пыли на полу в углу спальни.
Теперь я пишу быстро, не заботясь о красоте почерка, буквы и слова натыкаются друг на друга. Мне надо успеть завершить это письмо, пока дневной свет не угас окончательно. Ты должен кое-что знать, мой король. В своих тайных письмах я раз за разом признавалась тебе в любви и верности. Я не кривила душой, и все же ты должен понять, мой король, что причинять боль человеку, который любит тебя беззаветно и предан тебе всей душой, – это преступление. Вот мое предсмертное желание: вспомни нашу последнюю встречу.
Позволь мне напомнить, что ты сказал перед тем, как запереть двери спальни.
Ты умолкнешь, если я тебя отымею?
Я растерянно замолчала, пораженная грубостью и вульгарностью твоих слов. Ты велел мне повернуться к тебе спиной и наклониться, чтобы мое лицо не оскорбляло твой взор.
Самый могущественный человек во всем королевстве Норвегии и Дании приказал мне подчиниться, но я ответила тебе отказом.
– Нет, Фредерик. Я пришла не за этим.
– Ti stille. Замолчи, – велел ты.
– Нет, Фредерик, – повторила я.
Ты толкнул меня в грудь.
– Hold Kæft. Закрой рот и заткнись. Замолчи. Замолчи.
Возможно, ты не испытываешь стыда, изгнав его из своих мыслей и сердца, но я возвращаю его тебе в этом письме. Пусть он лежит тяжким грузом на твоей совести до самой смерти.
Со мною все кончено, мой король. Да, я буду сидеть в своем нарядном атласном платье цвета глаз моей дочери, за маленьким столиком в тюремном бараке, и доем весь лимон с сахаром, к которому Кирстен подмешала мышьяк. Ровно одну восьмую чайной ложки, как я ее и учила.
Смерть будет болезненной, но все закончится быстро. Меня стошнит кровью прямо на стол, я обмакну в нее палец и напишу здесь твое имя: Князь тьмы.
Слова Кирстен звучат у меня в голове, и я действительно с нетерпением жду, когда окажусь в Царстве Божьем, усажу свою девочку к себе на колени и стану рассказывать ей истории о младенце Иисусе и его бесконечной способности любить и прощать.
Я не ваша дочка. Но возвращайтесь домой, и она будет там.
