Странно, что с приближением неотвратимого конца у меня перед глазами стоит отнюдь не смеющееся лицо моей дочки Кристины. Мне видится Кирстен Иверсдоттер с голубыми глазами и белой кожей, отливающей синевой. Она погружается в толщу воды и машет мне из морской глубины.
Есть у рыси еще и такая особенность: никогда не оборотится она назад, а будет мчаться вперед без остановки.
Апрель 1665
Олени знают, когда приходит пора перебираться на север. Беременные самки идут впереди.
Временами, пробираясь между узкими стволами берез, Ингеборга видела идущую рядом женщину с оленьими рогами на голове. У нее были длинные рыжие кудри, в которых запутались оттаявшие прошлогодние листья и молодые весенние побеги. У нее были сверкающие голубые глаза. Эта женщина составляла единое целое с каждой самкой оленя; с самим этим местом, с чистым воздухом весны, которым дышала Ингеборга. Порой рыжие волосы рогатой женщины становились такими же золотыми, как восходящее весеннее солнце, а походка до боли напоминала походку матери; порой ее волосы делались огненно-красными, как пылающий в небе закат, а плечи сужались до девичьих, и она превращалась в Кирстен.
Мать и сестра всегда были рядом в весеннем лесу, пока Ингеборга с семьей перебиралась на нагорье. Они не выходили из леса, но Ингеборга знала: они снова встретят ее, когда она вернется сюда на зимовье на будущий год. Они обязательно ее дождутся, и они будут вместе. В бесконечной любви. Вместе, как не бывало прежде, при жизни.
Ингеборга шагала навстречу весне. Под ровным светом высокого солнца снег становился зернистым, и идти было непросто. Гнать оленей на побережье – тяжелый труд, но ей нравились эти долгие переходы, когда в течение многих дней вокруг не было ни единой живой души, кроме Элли, ее мужа-нойды Финда, Зари и их маленькой дочки Сюннёве, которую Ингеборга несла за спиной.
Они шли в основном по ночам, по ледяной корке, образовавшейся от ночного мороза. Чем тверже поверхность, тем быстрее передвигаются олени.
По пути Зари рассказывал Ингеборге о созвездиях на ночном небе.
– Это Фавдна. – Он указал на созвездие охотника с его луком и стрелами. – А это Лось, видишь, Инге? Самый большой из всех звездных узоров.
– Фавдна охотится на Лося?
– Да, для него это вожделенная добыча, но ему никогда его не поймать.
Теплая улыбка Зари и жаркий взгляд согревали ее, несмотря на мороз. За два года свободы в новой жизни с саамами Ингеборга отдала ему свое сердце, отдала ему всю себя.
Когда к ним в кочевье приходили чужаки, Ингеборга пряталась в темном углу
Ингеборга всегда знала заранее, что они приближаются к побережью, поскольку олени начинали шагать быстрее. Даже когда еще не было видно воды, Ингеборга чувствовала на лице соленый морской ветер. Они шли на лыжах по тающему снегу, и с каждым днем становилось теплее, а солнце светило на небе все дольше.
Морская вода была у Ингеборги в крови. Ведь она, как ни крути, дочь рыбака. После отела, происходившего в мае, они проводили лето на тучных пастбищах у фьорда и моря. Ингеборга впивала в себя морской воздух, и соль впитывалась в ее кожу.
Летом случались дни отдыха, когда они с Зари лежали в высокой траве и играли с Сюннёве, а рядом паслись матери-оленихи со своими телятами. Они смотрели на мчащиеся в вышине облака. Иногда Зари пел
Ее стойкость была вольным ветром, шелестящим в высокой летней траве; ее плач – криком чайки. Ее печаль – воем волка. Ее любовь к дочери – прикосновением теплого языка матери-оленихи. Ее смелость – взмахом орлиных крыльев. Ее смех – треском торфа в костре. Ее жизнь – прыжком лосося в реке, его полетом, его серебристым мерцанием и всплеском вдали.
Январь 1666
