Марен проснулась от нежного прикосновения губ Элизы к своей щеке. Первое, что увидела, открыв глаза: лицо возлюбленной. Она могла целыми днями смотреть в орехово-карие глаза Элизы, и ей никогда бы не надоело. Именно эти глаза и привлекли внимание Марен еще в самом начале. И настороженная неподвижность, как у пугливого олененка, застигнутого на поляне, залитой солнечным светом. Но Элиза была не такой робкой и кроткой, какой казалась на первый взгляд, и за эту скрытую силу Марен любила ее еще больше. За безобразными шрамами от оспы на лице Элизы она всегда видела ее внутреннюю красоту.
В спальне царил зимний полумрак, под пуховым одеялом было тепло и уютно. Сквозь щель между плотными бархатными портьерами Марен видела хлопья снега, кружащиеся за окном. В Копенгаген пришла суровая датская зима. Снегу нападало ничуть не меньше, чем на полуострове Варангер, но в городе хотя бы не было сильного ветра. Стояли такие морозы, что дыхание замерзало в груди, но в сердце Марен пылал огонь, согревавший ее изнутри. В камине потрескивали поленья. Элиза прижималась к ней под одеялом. Рыжик и Полосатик дремали в тепле, растянувшись на ковре у очага, а Чернуша запрыгнула на кровать и с довольным урчанием забралась под одеяло.
Марен слышала, как служанки ходят вверх-вниз по лестнице. Вычищают золу из камина в других покоях, подметают полы в коридоре.
– Ложись, Чернуша. – Марен выскользнула из-под одеяла, освободив кошке место рядом с Элизой.
– Ты куда? – пробормотала Элиза.
– Хочу посмотреть на снегопад.
– А то ты не насмотрелась на снегопады на сто лет вперед! – рассмеялась Элиза.
Марен так любила звонкий смех своей возлюбленной. Впервые она услышала этот смех только здесь, в Копенгагене.
Марен стянула с кровати мягкое шерстяное одеяло и накинула его на озябшие плечи. Она была категорически против мехов на постели, что весьма раздражало Элизу.
Марен раздвинула шторы и приоткрыла окно. Этим утром весь город купался в насыщенной синеве. Удивительный свет успокаивал сердце и унимал все тревоги. Ночью выпало еще больше снега, и перед Марен как будто открылся совсем новый мир. Именно такой снег ей нравился больше всего: крупные хлопья, похожие на крошечные кружевные перышки. Вытянув руку, она поймала большую снежинку. Поднесла руку к лицу и легонько подула. Снежинка растаяла, и на ладони осталась лишь капля воды.
Окно спальни выходило прямо на королевский сад. Анна Род часто о нем говорила. Но она рассказывала о дворцовых садах в летнюю пору, когда там все цветет и благоухает. О фруктовых деревьях, плодоносящих с середины весны до ранней осени: яблонях и грушах, вишнях и сливах, айве и инжире, персиках и шелковице. Сейчас все деревья стояли голыми, а весь сад был покрыт белым снегом. В тишине, окутавшей город, было слышно, как снег поскрипывает и шуршит, словно живое существо. Вдалеке раздалось одинокое карканье сороки, и уже в следующий миг черно-белая птица уселась на вершине стены прямо напротив окна, глядя на Марен сверкающими глазами.
– Доброе утро, госпожа сорока, – кивнула ей Марен. Она была рада, что рядом с первой сорокой опустилась вторая. – Одна – к печали, две – к радости[24].
– Марен, закрой окно. Холодно, – сказала Элиза.
На подоконник уселась большая ворона, и они с Марен посмотрели друг другу в глаза.
– Доброе утро, мама, – прошептала Марен, поймала на ладонь еще одну снежинку и закрыла окно.
Снежинка медленно таяла у нее на ладони.
Элиза приподнялась на постели и с нежностью смотрела на Марен.
Та взяла с каминной полки свою трубку и кисет с табаком.
– Возвращайся в постель, min kjære, – сказала Элиза.
– Да, сейчас.
Марен любила этот утренний ритуал: набить трубку, зажечь и вдохнуть первую порцию душистого табачного дыма. Его пряный аромат переносил ее в мир мечты, где все омывал теплый золотистый свет. Это было похоже на волшебство. Марен любила размышлять о былом и курить трубку, сидя в мягком удобном кресле и положив ноги на бархатный пуфик.
Именно в таком доме когда-то жила Анна Род. Стены, отделанные дорогими панелями из темного дерева с узорчатой инкрустацией. Стеклянные решетчатые окна. Черно-белая плитка на полу.
Марен было приятно от мысли, что теперь она живет в роскоши, к которой так страстно мечтала вернуться фру Анна. Она до сих пор помнила, как вошла в тюремный барак в Вардёхюсе и увидела застывшую за столом датчанку, захлебнувшуюся собственной кровью и сжимавшую в мертвой руке чистый лист пергамента. Марен мало что удивляло, но она уж никак не ожидала, что фру Анна Род решится покончить с собой.
На столе в спальне фру Анны стояла большая шкатулка, полная сложенных в квадраты листов пергамента, запечатанных засаленным свечным воском. Марен взломала печати, но все листы оказались пустыми. Тем не менее, когда они с Элизой покидали Вардё, она прихватила шкатулку с собой. Вместе с аптекарским сундучком, столь ценимым фру Анной.
