Как можно было уйти домой? Ведь мать здесь, совсем рядом. Запертая в темном погребе. Как только пастор вошел внутрь, Ингеборга крадучись обошла дом, осторожно заглядывая во все окна. Изнутри доносились мужские голоса. Даже смех. Купец Браше, судья Локхарт и пастор Якобсен веселились за элем и едой, в то время как ее мать сидела взаперти прямо под ними.
Кирстен сосредоточенно разгребала грязь у стены погреба.
– Инге, смотри! Тут есть щель!
Они вместе принялись отдирать и расшатывать прогнившую доску. В пальцы вонзались занозы, но что с того? Злость, которую Ингеборга испытывала по отношению к матери из-за ее глупых выходок, давно прошла. Мать есть мать, какой бы они ни была, и она им нужна. Ингеборга уже потеряла отца и брата, и ей не хотелось бы потерять еще одного близкого человека. К тому же мать не была ведьмой.
– Мама, – тихонько окликнула Ингеборга. – Мы идем к тебе!
Мама тоже пыталась расшатать доску с другой стороны, но прогнившая часть оказалась совсем небольшой. Как бы сильно они ни тянули, в щель пролезла лишь мамина рука.
Ингеборга схватила ее и со всей силы сжала холодные, дрожащие пальцы.
– Иди к Генриху, Инге, – сказала мать. – Он мне поможет.
– Но тебя обвиняет его жена.
– Я все равно верю, что он сумеет меня спасти.
В голосе матери и вправду звучала уверенность.
Она убрала руку, втянув ее в щель. Ингеборга не видела, что делает мать за стеной, но та вскоре опять протянула руку наружу. В ее пальцах была зажата синяя лента.
– Отдай ему ленту, – сказала она.
В воздухе стоял густой запах дыма от горящего торфа. Дым вился белыми шлейфами, уносясь в черное небо. Ингеборга и Кирстен прокрались мимо дома старшего купца Браше и направились к дому его сына. Вереск и мох, покрытые тонкой корочкой свежего льда, хрустели у них под ногами.
Кирстен дрожала и, наверное, была очень голодной. Но она не жаловалась.
– Иди домой и согрейся, – сказала ей Ингеборга.
– Нет, – упрямо ответила Кирстен, и на ее бледных щеках вспыхнули два алых пятна. – Я пойду с тобой, Ингеборга.
Дверь им открыла вдова Крёг.
– Святый Боже, что ты здесь делаешь, Ингеборга Иверсдоттер? – прошептала вдова. Ее лицо было осунувшимся и бледным.
– Мне нужно поговорить с Генрихом Браше. – Несмотря на решимость, голос у Ингеборги заметно дрожал.
– Ох, нет, – сказала вдова Крёг, скользнув взглядом по синей ленте, зажатой в руке Ингеборги. – Тебе лучше к нему не ходить, девочка.
– Пожалуйста, фру Крёг. Нашу маму арестовали по обвинению в колдовстве.
И без того бледное лицо вдовы сделалось еще бледнее.
– Я ее предупреждала. Сколько раз я говорила, что добром это не кончится!
– Но она невиновна в колдовстве, – умоляюще проговорила Ингеборга, протянув руку с лентой к вдове Крёг. – Пожалуйста, пропустите меня к нему. Матери больше не к кому обратиться.
Вдова Крёг не на шутку встревожилась. Ее взгляд заметался между Ингеборгой и Кирстен.
– Конечно же, твоя мать никакая не ведьма, Ингеборга Иверсдоттер, – сказала она и открыла дверь чуть пошире, впуская девочек в дом. – Так и быть, заходите.
Муж и жена сидели по обе стороны от камина. Это был не скромный кухонный очаг, а настоящий камин с каменной полкой и дымоходом. На полке стояли три серебряные саамские чаши. Торф для растопки хранился в медном ведерке, рядом с которым висели щипцы и кочерга. Мехи для огня лежали на отдельной полочке в нише. Рядом с камином стоял большой стол, накрытый гобеленовой скатертью с витиеватым узором из листьев, цветов и плодов. Какая уютная, милая картина: муж курит трубку, жена занята вышиванием.
Оба удивленно подняли глаза, когда в комнату вошли Ингеборга и Кирстен.
– Это что еще за оборванки, Генрих? – Голос фру Браше буквально сочился брезгливой злобой. – Ты только глянь на их грязные ноги. Они нам испортят полы!
Фру Браше окликнула вдову Крёг, но старуха словно испарилась. Наверняка спряталась в кухне, молясь, чтобы хозяйка не отругала ее за то, что она впустила в дом сестер Иверсдоттер.
Ингеборга обратилась к Генриху:
– Господин, нашу маму арестовали и обвинили в колдовстве. – Голос дрожал от волнения. – Судья Локхарт запер ее в погребе в доме вашего отца.
Генрих встревоженно вскочил с кресла, его трубка упала на пол. Ингеборга невольно поежилась под холодным взглядом его жены.
– Я не знал. Мне никто ничего не сказал, – растерянно проговорил он.
– Да нет же, Генрих, ты знал, – сказала фру Браше. – Только вчера твой отец говорил, что он твердо намерен помочь губернатору избавить нашу деревню от нечестивого колдовства.
– Моя мать невиновна, – заявила Ингеборга, глядя прямо на Генриха Браше.
– Но ее видели с дьяволом, девочка. – Голос фру Браше был холодным как лед, но глаза горели победным огнем.
Ингеборга не могла больше сдерживать злость. Она повернулась к фру Браше и выпалила напрямик:
– Это
– Что это значит, жена? – нахмурился Генрих. – Почему ты обвиняешь Сигри Сигвальдсдоттер в колдовстве?
