– Как я уже говорила этой девчонке… – Фру Браше расправила юбку, притворяясь невозмутимой, но руки ее заметно дрожали. – Я своими глазами видела ее с дьяволом в нашем коровнике, где они предавались греховному блуду. Все было ясно как день.
Кирстен тихо ахнула, и Ингеборга стиснула руку сестры, чтобы заставить ее замолчать. Она не сводила глаз с Генриха Браше, на лице которого отражалось смятение. Густая краска стыда залила его щеки, даже шея сделалась красной, словно у него начался жар.
Ингеборга вынула из кармана мамину синюю ленту и протянула Генриху, который уставился на нее чуть ли не в ужасе. Он схватился за сердце и задышал, будто рыба, выброшенная из воды.
– Вы должны защитить мою мать. Должны сказать своему отцу и губернатору Вардё, что она невиновна, а ваша жена ошибается, – храбро произнесла Ингеборга, хотя внутри все сжималось от страха.
– Как ты смеешь, девчонка, так разговаривать с моим мужем?! – Фру Браше аж задохнулась от ярости. У нее на шее висели жемчужные бусы в два ряда, платье из зеленого шелка было поистине роскошным. Но даже в таком великолепном наряде она все равно не сравнилась бы по красоте с матерью Ингеборги. – Пошли вон, обе! – велела она, указав пальцем на дверь.
Но Ингеборга не собиралась сдаваться.
– Вы же знаете, что моя мать – никакая не ведьма, – проговорила она, умоляюще глядя на Генриха Браше.
Теперь он был очень бледен, алый румянец исчез без следа. Его карие глаза сделались почти черными.
– Вы должны ей помочь.
Ингеборга действительно верила, что он сможет помочь. И захочет помочь.
– Я не имею влияния на губернатора Орнинга, – наконец произнес Генрих.
– Но ваш отец имеет. – Ингеборга все еще не теряла надежды.
– Отец меня не послушает, – с горечью проговорил Генрих. – Он считает, что почти каждая женщина в Эккерё – ведьма.
– Гони прочь этих грязных девчонок, Генрих, – сказала его жена, не сводя глаз с синей ленты. – Что тебе до их матери-ведьмы?
– Не указывай, что мне делать, жена! – рявкнул на нее Генрих.
Он выхватил ленту из рук Ингеборги и смял ее в кулаке.
Лицо фру Браше вспыхнуло яростью, но она ничего не сказала. В конце концов, она уже сделала свое черное дело. Госпожа снова взяла в руки вышивку и с отвращением посмотрела на Ингеборгу и Кирстен.
Генрих разжал кулак и уставился на синюю ленту.
– Прости, дитя, но тебе надо уйти.
– Но почему вы подарили ей ленту? – Ингеборга в отчаянии схватила его за рукав.
Генрих стряхнул ее руку, стараясь не встречаться с ней взглядом. Ингеборга буквально ощущала жар гнева фру Браше, но ей было уже все равно. Теперь она злилась на Генриха.
– Моя мать отдала вам всю себя! – Ингеборга схватила синюю ленту с раскрытой ладони Генриха Браше. Эта лента принадлежит ее матери и должна быть у нее.
– Какая дерзкая девчонка! Не следует ли посадить под арест и ее тоже? – Голос фру Браше был острым как нож.
Генрих повернулся к жене:
– Лизбет, пожалуйста, замолчи!
Она посмотрела на мужа, и в ее глазах больше не было ненависти и злобы. В них была только боль.
– Я постараюсь замолвить слово за вашу мать, – обратился Генрих к Ингеборге. – Но боюсь, как бы не сделать ей хуже. – Он тяжко вздохнул. – Я пойду к отцу. Посмотрим, чем можно помочь.
Он позвал вдову Крёг и велел принести ему шляпу и плащ.
– Ступайте домой, – сказал он Ингеборге. – Молитесь за свою мать. Я сделаю для нее все, что смогу.
Фру Браше смотрела на Ингеборгу и Кирстен. Ее вышивка упала на пол, в ее глазах блестели слезы.
– Ступайте домой, – повторил Генрих.
На улице завывал ветер, в небе клубились черные тучи. Ингеборга и Кирстен шагали следом за Генрихом Браше, но на большом расстоянии, чтобы он их не заметил.
Длинный черный плащ Генриха хлопал на ветру, как два огромных крыла. Остановившись поодаль, сестры наблюдали, как он вошел в дом своего отца.
Убедившись, что во дворе никого нет, они подбежали к двери в погреб и шепотом сообщили матери:
– Он уже здесь. Твой Генрих пришел. Он спасет тебя, мама.
Но из погреба не доносилось ни звука. Мать еще там? Или ее увели в другое место? Или, еще того хуже, избили до полусмерти и бросили в погребе, почти бездыханную?
Ингеборга и Кирстен ждали долго, до поздней ночи. Дождь прекратился, тучи рассеялись, на небе показался тоненький серпик новой луны. Ингеборга рисовала в воображении, как Генрих выведет ее мать из отцовского дома, как они вдвоем спустятся по ступенькам крыльца – рука об руку, словно принц и принцесса. Но шли часы, и ничего не происходило. Совсем ничего.
Кирстен дрожала от холода и голода. Ингеборга понимала, что сестру надо скорее вести домой, иначе она простудится и заболеет. Она молча взяла Кирстен за руку, и они побрели к дому. Уже совсем скоро наступит утро. И тогда можно будет вернуться.
Но как только сестренка заснула в обнимку с Захарией, Ингеборга снова помчалась к дому купца Браше. Он ползала по земле вокруг погреба и царапала дощатые стены, словно кот в поисках крыс. Ведь как-то же можно проникнуть внутрь! Она постучала в стену у щели, которую они с Кирстен расширили накануне.
– Мама! Ты здесь?
