У нее за спиной раздался громкий свирепый лай. Ингеборга испуганно обернулась. Большой черный пес купца Браше стоял прямо перед ней, скалил зубы и сверкал красными злыми глазами. Из клыкастой ощеренной пасти стекала слюна.
Ингеборга задохнулась от страха и ярости, а потом… зашипела на пса. Ее саму поразил этот звук, вырвавшийся у нее изо рта. Какой-то дикий и первобытный, не человеческий, а звериный. Она почувствовала, как у нее выгибается спина и вся кожа зудит. Пес зарычал и припал к земле, готовясь к прыжку. Ингеборга опять зашипела, а затем сорвалась с места и бросилась наутек.
Пес набросился на нее, укусил за руку. Ингеборга вскрикнула от боли, но продолжала бежать. Никогда в жизни ей не приходилось бегать так стремительно. Пес гнался за ней, но она оказалась быстрее. Черный зверь вскоре отстал и бросил погоню.
Ингеборге казалось, что она мчится быстрее ветра. Вниз по склону холма, через спящую деревню. Вбежав к себе в дом, она с такой силой захлопнула дверь, что наверняка перебудила всех соседей. Но снаружи не доносилось ни звука. Слышалось только сопение пса, рыщущего вокруг дома.
Ингеборга схватилась за бок и тяжело прислонилась к двери. Замка у них не было, пес мог бы запросто ворваться в дом. Он продолжал пыхтеть и вынюхивать – Ингеборга чувствовала его горячее дыхание прямо за дверью так близко к ней. Наконец псу надоело сторожить добычу, и он пошел прочь.
Только когда звук собачьих шагов стих вдали, Ингеборга оторвалась от двери и уселась у догорающего очага, пытаясь хоть немного согреться. Из рваной раны на руке текла кровь. Мать заставила бы ее немедленно промыть рану и перевязать чистой тряпицей, но сейчас у Ингеборги совсем не было сил. Она поднесла руку к лицу и слизнула кровь с кожи. Рана была неглубокой. Пес ее не укусил, а лишь поцарапал острыми зубами. Ингеборге самой было трудно поверить, что ей удалось убежать и спастись.
Ингеборга продолжала слизывать кровь вокруг раны, пока кожа не сделалась белой и мягкой. Она не сразу заметила, что Кирстен не спит. Сестренка сидела, закутавшись в шкуру, рядом со спящей овечкой и смотрела на Ингеборгу широко распахнутыми глазами.
– Я тоже видела маму с дьяволом, Инге, – прошептала она. – В точности, как говорит фру Браше.
– Нет, моя ягодка. То, что ты видела… это было совсем другое.
– Что будет с мамой? – спросила Кирстен испуганным шепотом.
– Все будет хорошо, – твердо ответила Ингеборга и сама удивилась своей убежденности. – Она сумеет спастись.
– Но как? – спросила Кирстен.
Ингеборга вынула из кармана мамину синюю ленту.
– Помнишь, Аксель рассказывал сказку про синюю ленту?
Кирстен кивнула.
– У девочки в сказке появилась великая сила, когда она взяла ленту. А эта лента даст силу маме.
– Но лента теперь у нас, Инге. А не у мамы.
– Значит, надо вернуть ее ей.
Ингеборга легла в кровать рядом с сестрой и укрылась оленьими шкурами. Она жутко замерзла и очень устала, но каждый раз, когда веки смыкались, она видела красные, словно горящие в темноте глаза свирепого пса купца Браше. Дьявол может являться в любом обличье, в том числе – в облике черного пса. Так говорит пастор Якобсен.
Рана от укуса больше не кровоточила, но сильно саднила.
Может быть, это вовсе не рана, а метка дьявола?
Ингеборга прижала дрожащие руки к груди и потерла стопой о стопу, согревая озябшие ноги.
– Если мы отдадим ленту маме, она убежит, как девочка из сказки? – прошептал Кирстен. – Убежит в лес с волками?
Их воспитали в страхе перед волками, но сейчас Ингеборге хотелось, чтобы ее мать оказалась среди этих диких зверей, а не среди людей. Мужчин, облеченных властью, как назвала их Марен Олафсдоттер.
Как только серый рассвет просочился сквозь щели в стенах, Ингеборга разбудила Кирстен.
В чистых передниках и белых чепцах они молились, стоя на коленях на мокрой земле во дворе дома купца Браше. Дождь хлестал им в лицо, пропитывал влагой тонкие льняные чепцы, проникал под плотные шерстяные куртки. Сестры дрожали от холода, но Ингеборга не уходила. Что еще им оставалось? Только смиренно молиться, надеясь на жалость власть имущих. Другие женщины, вышедшие к колодцу с утра пораньше, делали вид, будто не замечают коленопреклоненных сестер. Ингеборге подумалось, что, если бы здесь была Сёльве, двоюродная сестра их матери, – или даже Марен Олафсдоттер, – они бы не отвернулись, не прошли мимо, а молились бы вместе с ними. Но вести из Эккерё наверняка еще не дошли до деревни Андерсби.
Наконец судья Локхарт и его люди вывели мать из дома купца Браше. Сразу было понятно, что потрясение от ареста сменилось у нее в душе чистым ужасом. Она шла, еле передвигая ноги. Ее неудержимо трясло от страха. Руки были связаны, и веревка врезалась в запястья так сильно, что Ингеборга даже издалека разглядела красные рубцы на маминой бледной коже. Чепец сорвали, и золотисто-рыжие волосы свободно рассыпались по плечам на виду у всей деревни. На руках темнели свежие синяки, губы были разбиты в кровь. У Ингеборги заныло сердце.
На крыльцо выскочил Генрих, но отец и слуга удержали его на месте, не давая спуститься во двор.
