Ведьмы с Вардё полностью

Внизу под холмом росла рощица чахлых заиндевевших берез, но Марен указывал не на них. На берегу замерзшего озера Ингеборга увидела небольшое саамское кочевье: четыре лавву – шатра из оленьих шкур, натянутых на каркасы из деревянных жердей.

Ее отец часто ездил к саамам, выменивал у них оленье мясо и шкуры, но сама Ингеборга ни разу не видела саамское поселение. Что-то заныло в груди, но ей не было страшно. Не так страшно, как в тот черный день, когда Локхарт забрал ее мать.

Позади хрустнула ветка. Ингеборга испуганно обернулась и увидела мальчишку-саама, который стоял, прислонившись к березе, и не моргая смотрел на нее. Он был, вероятно, чуть старше Ингеборги. У него на голове красовалась странная четырехугольная шапка темно-синего цвета с красной, желтой и белой отделкой. Отец называл шапки саамских мужчин шапками «всех четырех ветров» из-за их удивительной формы. Ингеборге подумалось, что эти красочные головные уборы были гораздо красивее унылой черной шляпы, которую носит Генрих Браше.

– Зари! – воскликнула Марен.

Лицо мальчишки расплылось в улыбке, хотя он по-прежнему не сводил настороженных глаз с Ингеборги. Ее щеки обдало жаром, несмотря на мороз.

К удивлению Ингеборги, Марен заговорила на саамском языке.

– Ты говоришь по-саамски? – спросила она у Ингеборги, и та покачала головой.

– Значит, будем говорить по-норвежски, – сказала Марен, обращаясь к Зари. – Это моя подруга, Ингеборга Иверсдоттер.

Саамы, с которыми имел дело отец, всегда были для Ингеборги такими же далекими и нереальными, как герои из сказок. Отец привозил им рыбу, иногда зерно, а взамен получал оленину, шкуры и сапоги из оленьей кожи. Саамы жили по-своему, у них все было устроено по-другому; Ингеборга никогда не задумывалась о саамском народе, но сейчас смотрела во все глаза: на маленький круг из лавву, на людей в необычных нарядах, – слушала гул голосов, вдыхала запах готовящейся еды. Здесь царили умиротворение и покой, и не ощущалось того напряжения, которое пронизывало все вокруг в Эккерё, где вся жизнь проходила под бдительным оком купца Браше.

– Пойдемте к оленям, – предложил Зари.

Следом за ним Ингеборга и Марен прошли через сийду[13]. Только одна из саамских женщин быстро взглянула в их сторону. Было ясно, что Марен здесь не чужая.

Олени паслись на плато в чахлой березовой рощице. Девушки сняли лыжи и прислонили их к дереву. Зари вручил им обеим по кусочку мха. За оленями присматривал саамский мальчик, следил, чтобы стадо не разбредалось по тундре, и смотрел, нет ли поблизости хищных зверей.

Марен помахала ему и пошла прямо к оленям. Они собрались вокруг нее, стукаясь друг о друга рогами, и принялись тыкаться носами ей в руки.

– Давайте по очереди, – рассмеялась Марен, гладя их по головам.

Ингеборга протянула вперед ладонь, на которой лежал кусок мха, и один из оленей подошел взять угощение. Его шершавые губы пощекотали ей кожу.

Зари встал рядом с ней и положил руку на голову оленя.

– Они такие ласковые, – прошептала Ингеборга.

– Даже не знаю, зачем Бог дал им рога, – сказала Марен. – Они, наверное, вообще никогда не дерутся.

– Самцы еще как дерутся во время гона, – ответил ей Зари. – Давно тебя не было, Марен. Что привело тебя к нам сегодня?

Марен быстро взглянула на Ингеборгу, и в ее глазах явно читалось: Доверься мне.

– Мы пришли просить помощи у твоей матери, – сказала она, повернувшись к Зари. – Мать Ингеборги арестовали за колдовство и увезли в Вардёхюс для суда. Ты понимаешь, что это значит.

Зари на мгновение застыл и даже как будто затаил дыхание.

– Да, – проговорил он вполголоса. – Понимаю.

– Ты проводишь нас к матери? – спросила Марен. – Если кто и может помочь Ингеборге, то только она.

Зари обернулся к Ингеборге:

– Мне жаль твою мать. Но мне надо беречь свою собственную.

– Элли передо мною в долгу. Она спаслась, а моя мама – нет, – сказала Марен, и Зари заметно напрягся. – И она сама будет решать, помогать нам или нет.

Зари скормил оленю последний мох.

– Хорошо, – неохотно проговорил он. – Я провожу вас к матери.

Они спустились с зимнего пастбища и вернулись в сийду. Зари привел их к лавву, стоящему в центре кочевья. Откинул полог из оленьей шкуры и махнул рукой, мол, заходите.

В шатре было тепло. Дым поднимался от очага и выходил из отверстия наверху. Казалось, что свет, отраженный от снега снаружи, проникает и внутрь.

Ингеборга и Марен уселись на корточки рядом с кучей торфа. К ним подошла лохматая черно-белая собака и с любопытством обнюхала их сапоги. Ингеборга учуяла запах щавеля и как будто ощутила во рту его терпкую кислинку, подслащенную сахаром и молоком.

Невысокая саамка – даже ниже ростом, чем сама Ингеборга, – помешивала какое-то варево в котелке над огнем. Она подняла голову и кивнула Зари. Кивок был почти незаметным, но он означал, что хозяйка согласна принять гостей. Марен перебралась ближе и уселась на оленьи шкуры с гостевой стороны очага. Ингеборга последовала за ней. Шкуры были мягкими и приятно пружинили, поскольку под ними лежала подстилка из березовых веток.