Ведьмы с Вардё полностью

У Ингеборги упало сердце. Она боялась считать, сколько дней мать уже протомилась в темнице, и с каждым новым днем угрожающая ей опасность становилась все больше и неизбежнее.

Буря бушевала два дня и две ночи. Все это время они просидели в гоахти с Мортеном и его семьей. Его жена кормила их сушеной треской и флатбрёдом.

У них с Мортеном было трое детей, все девчонки. Старшая – ровесница Кирстен, а две младшие – еще совсем крохи, только что вышедшие из младенчества. Лицо старшей девочки напоминало мордочку любознательного лисенка с маленьким заостренным подбородком и яркими смышлеными глазами. Вспомнив о Кирстен, Ингеборга снова почувствовала себя виноватой, что ушла так надолго и даже не предупредила, куда и зачем. Она очень скучала по младшей сестренке. И теперь она улыбнулась дочери Мортена, словно эта улыбка могла унять муки совести, но девочка испуганно спряталась за спину своей угрюмой матери.

Ингеборга впервые в жизни столкнулась с тем, что ее кто-то боится.

Это было странное ощущение.

Зари с Мортеном курили трубку, передавая ее друг другу, и беседовали вполголоса по-саамски. Пару раз Марен тоже пыталась что-то сказать на саамском, но, как только она открывала рот, Мортен сразу же умолкал и качал головой, хмуро глядя на Зари.

– О чем они говорят? – спросила Ингеборга у Марен.

– Мортен предостерегает Зари, чтобы он не ввязывался в охоту на ведьм, ведь такое вмешательство может ударить по всем саамам.

– И скорее всего, так и будет, – с тяжелым сердцем ответила Ингеборга.

– Саамов и раньше не раз обвиняли, и впредь не единожды обвинят, – сказала Марен. – Что бы мы ни сделали, для них ничего не изменится.

Ингеборга проснулась с затекшей шеей, но в тепле, рядом с Марен. Шел третий день ожидания. Ингеборга открыла глаза и прислушалась. Сердце болезненно сжалось, потому что снаружи доносился все тот же свист ветра и грохот моря. Она крепко зажмурилась и беззвучно взмолилась Богу. Святый Боже, Отец наш Небесный, прошу тебя, смилуйся над моей мамой. Пусть ветер утихнет. Ниспошли нам удачу в пути.

Марен зашевелилась во сне, потянулась, как кошка, но не проснулась. Еще неделю назад она была для Ингеборги почти незнакомкой, а теперь они каждую ночь спали в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь тепло. Запах Марен пропитал кожу и волосы Ингеборги, свежий и резкий, как запах зимнего леса. Это было особенное ощущение: сблизиться с девушкой, такой непохожей на всех остальных. Ингеборге хотелось бы расспросить Марен о ее отце. Он действительно был варварийским пиратом? Как его звали? Как с ним познакомилась ее мать? Но если затеять такой разговор, он неизбежно сведется к вопросу: правду ли говорят в Эккерё, что отцом Марен был сам Князь тьмы?

Может быть, то удовольствие, которое Ингеборга испытывала от присутствия в своей жизни Марен Олафсдоттер – от мысли, что Марен ей помогает, не бросает в беде, видит в ней друга, – это лишь дьявольское искушение, которое причинит еще больше вреда ее матери и послужит очередным поводом для обвинений в колдовстве?

Голова Ингеборги раскалывалась от вопросов. Хотелось выйти на воздух из душной гоахти, пусть даже буря сразу загонит ее обратно. Приподнявшись на локте, она оглядела сумрачное помещение. Увидела очертания шапки Зари и его сложенные на груди руки. Увидела спящих хозяев и их дочерей. Должно быть, сейчас еще ночь, если все так крепко спят. Хотя кто его разберет? Нынче и утром темно, как в полночь.

Она выбралась из гоахти, с трудом приоткрыв тяжеленную деревянную дверь. Ветер набросился на нее и вдавил спиной в стену, не давая шагнуть вперед. Снаружи стояла кромешная тьма. Ни единого проблеска света во всем этом неистовом буйстве природы. Только головокружительные вихри снега, колючего, как ледяные иголки. Такой ветер запросто уничтожит любого смертного, если будет на то его воля.

Ингеборга пыталась молиться, но одною молитвой не устоишь на ногах.

Она перестала молиться и почти перестала дышать. Ей казалось, что ветер дышал за нее. Она прекратила сопротивляться, заставила свое тело обмякнуть и позволила ветру тянуть ее то в одну сторону, то в другую. Она повернулась лицом к гоахти, широко раскинула руки и упала спиной навстречу ветру. Он ее подхватил, удержал на ногах, но при этом подошвы ее сапог чуть не оторвались от земли.

А если бы я сумела взлететь?

Дверь гоахти приоткрылась. В темноте было трудно разглядеть, кто именно ее открыл, но что-то подсказывало Ингеборге, что это Зари. Он высунул голову наружу, как медведь, выходящий из своей берлоги. Она рассмеялась при мысли о Зари-медведе, но ее смех утонул в яростном вое ветра. Дверь открылась чуть шире, и отсветы пламени в разожженном с утра очаге озарили лицо Зари.