– Ваш дом совершенно для этого не приспособлен.
– Вдобавок я еще не до конца управился, – осенило его.
– Из-за приема?
– Припозднившиеся гуляки.
– Мы же их только что выставили.
– Ой, боюсь нет. – Он наморщил лоб, хотя и старался говорить беспечным тоном. – А вдруг они перебрались наверх?
– Господи, да что им наверху делать?! И вообще про кого ты? Ну и домик!
И как раз в эту минуту раздался страшный шум, вне всякого сомнения как раз над их головами. Шум состоял из топота, звона разбитой посуды, возможно даже, чье-то тело рухнуло на пол. Удачная позиция у подножия лестницы не давала им, невольным участникам, точнее различить звуки из-за архитектурной размашистости.
– Давай спрячемся! – потребовала Стефани. Она расслышала три голоса и сразу узнала один из них.
Нина устроила прием у себя: господин во фраке, а второй без рубашки, но отменного телосложения. И с этим вторым она сражалась за одеяло для сокрытия своей наготы, причем более ради формы, нежели из приличия. Если Пулайе намеревался воздать почести господину Нолусу, залезши под одеяло, – это всегда пожалуйста. Когда в дверь забарабанили, Нина сразу смекнула, кто это может быть. Пулайе, узнав возмутителя спокойствия, сразу приостановил попытки укрыть свою наготу и даме не позволил, которой это, впрочем, было безразлично, она выпустила одеяло из рук.
– Вас кто сюда звал? – спросил господин в постели.
– А вас кто? – спросил господин, закрывавший за собой дверь.
Раз уж Нине больше нечего было прятать, она, по крайней мере, постаралась принять наиболее выигрышную позу.
– Будете вы смотреть или нет, – такими словами встретила она Нолуса, – цена одна и та же.
Пулайе коротко фыркнул, совсем как кот, только на сей раз без сапог.
Нолус флегматично:
– Прошу вас, продолжайте.
Тут он начал раскуривать сигару, но прежде чем кто-либо даже успел это осознать. Пулайе подскочил с матраса, так сказать не прибегая к помощи суставов, вырвал сигару у него изо рта и зашвырнул в жестяное ведро под умывальником.
– Вы находитесь в спальне у дамы, – сообщил обнаженный и уперся босыми ногами в пол, готовясь к любой схватке.
Нолус не обратил на это ни малейшего внимания. Поначалу он и на вышеупомянутую даму не обращал внимания, а вместо того разглядывал ее так называемую спальню. Это была вполне нормальная комната, своеобразие ее, как установил Нолус, определялось исключительно редкостной распущенностью хозяйки. Из шкафа – ореховое дерево, между прочим, как и все остальное здесь, – она в прямом смысле наполовину высадила дверь, затем, наверно, подумалось Нолусу, что лишь такой разворот ставил зеркало под нужным углом для обитательницы постели вкупе с ее гостем.
Вполне удовлетворенный осмотром, он кивнул:
– Все, как я себе и представлял.
Второй сигарой, еще не раскуренной, он указал на туфли – целый парад туфель занимал в этой картине передний план. Стоптанные, новые, изящные и старомодные, они наискось выстроились на ковре, который в свое время был весьма неплох. Его пятнистый вид могла объяснить лишь одна причина – второй, не заявленный официально, образ жизни Нины, ее небезопасные склонности. Вся скрытая жизнь этой особы становилась явственной при виде изношенных, походивших по всяким дорогам туфель, которые она инстинктивно сохраняла. Хорошенькая, милая, привлекательная, какой Нина выставляла себя перед публикой, она в замалчиваемых деталях этих сокровеннейших покоев давала полную волю своим греховным безднам. Она являла образцы своих тайных, своих страшных чар, которые открыл в ней Нолус, если он их, конечно, не выдумал сам.
– Лучшие намокнут, – сказал он, не теряя уверенности, хотя это и стоило ему больших усилий. Сказать же он хотел, унимая внутреннюю дрожь, что все старые, изношенные туфли стояли – с умыслом или без умысла – на сухом. На новые же изливалось содержимое переполненного ведра. И не случайно, решил Нолус. Грязные детали разоблачают ее перед человеком, который способен их понять. И это отнюдь не мужчина без рубашки, утверждал далее банкир. Пулайе – несостоявшийся человек чести, утверждал он. Таких Пулайе тянет в хорошее общество!
Громко и с нескрываемым презрением он сказал:
– Ну и ладно, спасайте от ведра хорошие, новые!
Знаменитый авантюрист и впрямь начал выдергивать лучшие туфли из набежавшей лужи. Никто, кроме тонкого знатока, не угадал бы за этим тягу посредственности к наведению порядка. Но презрение выказывал не один Нолус, и даже Нина и та скривила лицо. Ошибки нет, в полном согласии с претендентом она насмехалась над своим дружком, который, во всяком случае, был более позднего происхождения. Вот и это означал ее наморщенный нос. А обнаженного героя, да еще вдобавок униженного тем, что он начал подбирать с полу ее туфли, – его Нина отвергла, от него она отреклась.
