Шкаф, как-никак удаленный от умывального столика футов на пять, достигнут Пулайе все так же по воздуху. И, скрючившись наверху, он вынужден с огорчением выслушать пыхтение Нины «Я люблю тебя!». «За это ты мне заплатишь», – думает он, не желая, однако, проявить недопустимую поспешность. Голый человек против открытой бритвы в руках помрачневшего рассудком неизбежно переходит к обороне. Насчет обороны беспокоиться нечего. Шкаф дает два неоценимых дополнительных преимущества: он высокий, и он качается. Пулайе улыбнулся бы, надумай кто-нибудь спросить его, с каких это пор неустойчивость шкафа считается преимуществом. Ну, во-первых, он попал на него, хотя и должен сидеть скорчившись – близость потолка не дает ему выпрямиться, да и незачем.
Безумству своего могучего поклонника Нина оказывает некоторое сопротивление, не более чем того требует от нее женская честь. Пулайе на своей верхотуре думает: да, не слишком. Он вспоминает однозначную заповедь: приди на помощь. Вот только эта бритва, к сожалению, до сих пор у противника в руке, правда, сейчас он ею не размахивает и она уже не имеет прежнего внушительного вида. Да, а что с ней вообще? Надо только наблюдать с пристальностью лично причастного, и тогда все или почти все прояснится. Нина опускает оружие в помойное ведро с грязной водой.
Напряженность в ней спала, движения сделались слабей, по виду она уже не так и удалена от той минуты, когда поддастся насилию, да еще скажет спасибо, но – любопытным образом – все это лишь после того, как бритва падает в ведро. И вот уже у нее делается безвольное, томное лицо, а щелочки глаз мечут молнии в сторону шкафа. Руки ее ничего больше не предпринимают, чтобы защитить тело, напротив, даже одна свешивается с постели, где должно завершиться ее поражение. Так думает некий сладострастник, который уже ничего не видит и не слышит, кроме бесконтрольного голоса собственной крови. Его главная мысль – но единственная ли? – состоит в том, чтобы враг беспомощно присутствовал в своем прибежище. Кстати, а другого прибежища у него на примете нет?
Над ним, у него за спиной, высится шкаф, и шкаф этот шатается. Спору нет, он и всегда-то шатался, но сегодня некий артист, добираясь сюда по воздуху, уже с самого начала поставил себе такую цель. Только он один и знает, что это игра, рискованная игра со страхом, но грубый серьез вообще не должен иметь места. Пулайе начал придавать шкафу наклон вперед, поначалу едва заметный. Положение Нины позволяло ей это увидеть. Нолус же спиной ничего увидеть не мог, если бы даже самочувствие ему это позволило.
Нина вдруг размякла до такой степени, что одной податливостью это уж никак нельзя было объяснить. Более того, возник очень заметный перерыв; Нолус, хоть и утративший форму, не остался, однако, нечувствителен к перерыву. Инстинкт самосохранения остерег его, он выпустил свою добычу и оглянулся. Шкаф нависал над ним, готовый его раздавить, но замедленно. Он двигался, повинуясь не собственной тяжести, а босым ступням акробата, который им управлял. И тут Пулайе возвысил голос торжества.
– Pozor![126] – вскричал он.
Почему вдруг по-чешски? Ему ответствовала быстренько очнувшаяся Нина, ей тоже не пришло в голову ни «attention»[127], ни «внимание», она тоже четко выкрикнула «роzоr», как и артист. Не иначе, они были знакомы по цирковым временам. Одновременно Нина выскользнула – и ни один электрический угорь не мог бы сравниться с ней – из последних примет тщетного объятия со стороны побежденного Нолуса и вскочила.
То же самое произошло ранее с двумя другими участниками сцены. Каждый вскакивает на свой лад, наша Нина – светлой чертой горизонтально сверкает в воздухе, с головы до ног одна светлая кожа, – она расплывается в загадочных тенях своей спальни, где пока так никому и не удалось с ней переспать. Вскакивает так, что никто не мог бы поклясться, будто видел, как она где-то приземлилась.
Совсем не так ее приторможенный любовник: то ли незавершенный порыв страсти, из которого он насильно был исторгнут, то ли столь же внезапно осознанная угроза для жизни – но ему не удалось сдвинуться, он барахтался на одном месте. Тут Пулайе, который прыгает через дома и заставляет президентов дружить с ним, показывает, кто он такой и на что способен. На грозном своем пути к убийству банкира шкаф внезапно остановлен: в насмешку над всеми законами физики. Распорядитель шкафа, можно сказать, почти покинул его верхнюю плоскость, он уже уперся ногой в спинку шкафа, раз она намерена подняться вверх.
