Кара не заставила себя долго ждать. Кавалер, которого отнюдь не следовало сбрасывать со счетов, едва выпрямившись со своими намокшими туфлями в руках, сразу оценил ситуацию. Одну туфлю он швырнул Нине в лицо и попал, другую – в сигару своего врага: Нолус успел тем временем закурить. Второй бросок оказался не столь удачным, и вовсе не потому, что рука кавалера дрогнула. Неизменное присутствие духа помогло банкиру перехватить снаряд и послать его обратно, исходя из намерения, пусть даже неразумного, немедля перейти в наступление.
– Эй! – выкрикнул Нолус трубным голосом, причем вскочил с места, как несколько ранее – другой. Не столь элегантно и не без помощи суставов – да и чего ждать от гигантской обезьяны. Четыре конечности угрожающе согнуты, кулаки выставлены вперед, символизируя своим видом неотвратимую атаку, он перемахнул через кровать, через двуспальную кровать, но его бы и две таких кровати не остановили. Речь идет о гло2тке обнаженного, а штурмовать надлежит его укрытие между умывальным столиком и шкафом. – Эге-ге-ге! – кричит Нолус с воздуха в момент атаки.
Все, что здесь можно видеть, что можно слышать, внушает ужас. И любой другой, надломившись, уже поднял бы руки над головой, хотя, когда имеешь дело с таким убийцей, нет ничего глупей, чем сдаваться на его милость. Человек, подобный Пулайе, думать не думает о surrender[125]. Сам он на месте другого проявил бы великодушие из чистой элегантности, коль скоро преимущественное положение это позволяет. Лично ему ярость неведома и не вызывает у него почтения. Глядя на нее, он лишний раз убеждается в собственном нравственном превосходстве, которое, можно надеяться, приведет и к материальной победе.
При виде такого обилия варварской силы мастер цивилизованной атлетики перенес свою позицию еще дальше назад и вверх. Он вдруг очутился на умывальном столике, а как – никому не понятно. Прыгать он не прыгал, может, тот же воздух, откуда сверзился Нолус, вознес нашего Пулайе? Из отпущенного ему времени он не теряет ни мгновения, потому что уже в ближайшее время враг может его схватить. Но пусть не надеется! Скорей уж он лишится чувств, а если не лишится, значит, череп его отличается завидной прочностью: умывальные принадлежности, кувшин и таз поочередно вдребезги разбиты о его затылок. На здоровьице!
Когда по комнате разлетелись черепки, Нина на своей постели натурально отодвинулась в сторону. Не удовольствовавшись этим, она согнула тело и конечности, чтобы по возможности принять форму шара и превратить свои обнаженные телеса в некое подобие ежа. Только иголок не хватает: ни единый клочок батиста не покрывает беззащитное дитя.
– Все вы старперы и деревенские пентюхи! – выкрикнула она в сумятицу схватки из середины шара, где помещалась ее голова. Но если она полагала, что ее будут слушать…
Мужчины – ее мужчины, собственно говоря, но это она как-то упустила из виду – крушили ее обстановку: верхний – бутылку для воды, нижний схлопотал ею по затылку, когда сам нагнулся за ведром. И при этом нашел то, что, на его взгляд, предопределяло исход схватки: бритву. Мужчина наверху – а ему теперь и в самом деле угрожала опасность – покамест ничего не заметил, у него было занятие поважнее: он отвинчивал со стены зеркало. Из своего телесного центра выглядывала Нина, ее прищуренные глаза потемнели от возмущения.
– Ради бога! – взывала она, адресуясь теперь уже не к глухой для ее призывов мужской аудитории, а к своей собственной скругленной плоти. – Ох, Артур мне и задаст, если вы зазубрите его бритву! Он ужас как трясется над своими вещами, еле-еле согласился мне ее дать. – Чтобы избежать дальнейших неприятностей, Нина даже рискнула отказаться от спасительной формы шара, схватила подушку и сделала несколько шагов вперед, желая окутать подушкой нападающего, его лицо и вооруженную лапу. Его противник, сразу осознав и грозившую ему опасность, и возможное спасение, не поленился покинуть ненадежный умывальный столик, по воздуху, как здесь принято.
Теперь Нолусу предстояло укрощать Нину. Сражение на два фронта вообще не предполагалось, а к этому прибавьте гнусное предательство с Нининой стороны. Нолус задыхается от возмущения, вдобавок его в большей или меньшей степени придушила Нинина подушка.
– Вот что тебе было надо, преступная девка, – хрипит банкир и молотит по ней, покуда она со стоном «Я люблю тебя» не кусает его в щеку. Услышав это признание, он издает грубый крик. Его состояние позволяет из всех проявлений чувственной страсти предвидеть самое однозначное. И дело явно идет к тому. Судьба не вмешается, разве что та, которая сидит на шкафу.
