Как он поворачивает ход событий? Быстрей, чем можно было ожидать, он распростерся на животе, его мускулистые ноги обхватили передний край, сам же он, вытянувшись сверх всякой меры, подтянулся за вбитый в стену крюк. Случиться может одно из двух, и особа, которая на всякий случай спряталась, глядит, затаив дыхание. Во-первых, крюк может выдернуться из стены, крюки всегда так себя ведут, когда на них возлагают надежды. Тогда Пулайе может спасти лишь себя одного и спрыгнуть, если, конечно, успеет. Нолусу, тому, разумеется, крышка. И наоборот, во-вторых, есть надежда, что, вопреки предыдущему опыту, крюк удержится, не даст себя выдернуть. Тогда шкаф вернется в исходное положение и встанет к стеночке, будто никогда ее не покидал. Но это маловероятно.
И однако же случается именно маловероятное, причем с той естественностью, которая проистекает не из чуда, а из рассчитанной силы возвышенного духа. Ради чистой элегантности, ни для кого и ни для чего, победитель, проиграв брюшным прессом, перелетает над головой и плавно опускается вниз. Оказавшись наконец-то на твердом основании, он почти безотлагательно облачается в штаны. И с точки зрения общественных приличий он теперь снова равен любому другому. Финал оставлен исключительно на его усмотрение: вырубившийся противник предпочел обморок. Можно допустить, что это защитная поза; но нет человека, которому более чужда мысль воспользоваться беспомощностью противника, нежели Пулайе.
– Ну, берите свои шмотки и топайте домой, – говорит он со снисходительной благожелательностью, сопровождая свои слова легким хлопком по плечу побежденного. И глянь-ка, кто это у нас быстренько приходит в себя, хватает свой фрак, сочтенный помехой в ходе предшествующих событий? Кто приводит себя в порядок, устремив взор на изъяны в туалете и все еще не произнося ни слова? Да все тот же Нолус, который в течение всей долгой ночи давал множество мыслимых и немыслимых доказательств своей храбрости и энергичности. Теперь же он никак не может отыскать дверь. И не потому лишь, что сам затрудняет себе эту задачу, но и потому, что комната – с каких, собственно, пор? – не имеет иного освещения, кроме звезд.
Не стоит беспокоиться, это не тот способ, каким исчезает Нолус. Уже держась за дверь, он вспоминает свою mot de la fin[128]. Так он называет ее про себя и мнит безупречной, так он спасает свой уход. Не важно, за какой из своих карманов он при этом хватается, банкноты напиханы в любом, а пальцы различают их стоимость, и одну, более чем приличную, он для начала заставляет трепыхаться в воздухе на вытянутой руке. Пулайе должен по замыслу жадно в нее вцепиться. Вместо того он надевает рубашку.
На это денежный мешок не рассчитывал, загодя продуманная фраза утратила выразительность, пропала ирония, сменившись вместо того пафосом.
– Вы показали себя истинным кавалером. Вот ваш гонорар! – изрек Нолус, но как бы ему не пожалеть о своих словах. Кавалер перестает заправлять в штаны короткую сорочку, брови его полны угрозы. Он известен быстротой реакции и ловкостью рук. А с другой стороны, Нолус еще и от пережитого страха не до конца избавился и новых столкновений не предполагает. Несчастье снова кажется неотвратимым.
И тут между двумя рыцарями встает, как бы вырастая из пола, их дама. Нина, исчадие окружающей тьмы, не одетое ничем, кроме мерцания звезд. Оба находят, что оно неслыханно ей к лицу. Нет более соперничества, гордость должна умолкнуть, здесь забывают про ребяческое превосходство вкупе с гимнастическими номерами, из которых каждый последующий должен превзойти предыдущий. Напротив, совместное созерцание возвышает и примиряет.
– Она как мечта, – взволнованно шепчет один.
Другой, отлично его понявший, роняет руку с зажатой в ней банкнотой. Но Нина подхватывает падающую руку.
– А это для меня, – произносит ее голос, который по воле хозяйки может зазвучать надтреснуто, а потому способен подключиться к любой подходящей проводке. И впрямь восприимчивый Нолус испытывает искушение вновь разыграть свою сцену со всеми ее падениями и взлетами. Ее глаз, как ни загадочно он блестит в щелке между веками, без труда разгадывает Нолуса; чтобы успокоить его, она подставляет ему щеку.
– Завтра, – обещает она ему на ухо.
– Мы уедем, – беззвучно настаивает он и наконец выходит в дверь.
Оставшиеся двое успели лишь вздохнуть, и вот уже они сплетены в объятии. Словно догадавшись о том и желая помешать им, как ранее они помешали ему, Нолус там, за дверью, упал с лестницы. Ни о чем другом подобный грохот свидетельствовать не мог.
– Он сломал себе шею. – И пылкий любовник оторвался от предмета своих вожделений. – К сожалению, моя репутация не позволяет мне находиться вблизи при несчастных случаях со смертельным исходом.
Прошло не более четверти минуты – о, какая радость! – упавший загрохотал снова. Но тут уж начала задумываться любовница.
– Физической храбрости тебе не занимать, но как насчет моральной? – спросила она с нотками недоверия в голосе. А вслух не высказала вот чего: «Может, я и уеду с Нолусом».
