– Если ты спал, что ты можешь знать? – недовольно заметила она.
– Не спеши, было бы ошибкой въехать в грузовые фургоны, хотя свежие овощи отлично пахнут.
– Ты вроде и в самом деле хорошо выспался.
– А мне не нужен сон, могла бы и знать. Впрочем, я и сам не понимал, что со мной происходило, когда я сел за почти разграбленный стол и начал завтракать. Зияющее безлюдье, подмигивает непрямое освещение. Но я еще достаточно соображал, коль скоро обратил внимание на Нолуса.
– А на что именно?
– На его присутствие.
– У него разве не было назначено свидание?
– На втором этаже его опередил Пулайе. Тогда Нолус, в свою очередь, сделал рывок и собрал чеки.
– У твоих гостей? Как грубо.
– У всех президентов, чеки – на Оперу, сумму их уклонения от налогов, размеры наследства после их отъезда.
– Теперь ты меня тревожишь, Артур, почему такие крайности? И уезжают не все, и с этого света никто не уходит, он спокойно продолжает жить.
– И устраивать приемы? Я хотел бы растолковать тебе, в какое состояние поверг меня этот последний прием. Я был на пределе.
– Отчего? Мало ли где мы уже бывали на пределе и все же существуем.
– У тебя, никак, галлюцинации? Мелузина, если серьезно, неужели ты видишь президентов там, где никаких уже и в помине нет? Всё и вся откланялось, я завтракаю, на меня напал какой-то болезненный жор, и чудится мне, будто я окружен стадами платежеспособных клиентов, которые только и ждут, когда я соизволю. Знаешь, у меня как-то мутилось сознание.
– Это был неглубокий обморок. Не знаю почему, но когда речь идет о другом, как-то даже и не допускаешь мысли, что у него тоже могут сдать нервы. Это заявляют о себе твои пятьдесят лет. Осторожно, там велосипедист. Ты, надеюсь, помнишь, что тебе надо свернуть на правое шоссе.
Она хлопнула по своей раздутой сумке.
– Скажи спасибо, что Нолус вовремя тебя подменил. И право на это он скорей имел, чем не имел. Ты ведь не банк, ты ведь агентство.
– С высокой долей участия. – И дальше, тоном глубокого убеждения: – Допускаю, что у меня на мгновение закрылись глаза. Однако я ни на минуту не упустил из виду обоих деток, которые тоже были в доме.
– Наших? – спросила она слабым голосом. Из этого не следует, что Мелузина первый раз вспомнила про оставленную Стефани. Но вот сокрушаться она начала лишь сейчас. – Ты думаешь?.. – начала она и не договорила.
– Это поколение? Не тревожься, оно никогда не поступает так, как поступили бы мы. Чистые и гордые своими убеждениями, сидели они рядышком, а за роялем рыдала какая-то распущенная старушка.
– Твое состояние не помешало тебе разглядеть и то, и это?
– Мой мальчик предполагал, что я наведаюсь в его комнату. Вот почему я туда и пошел. Не с тем, чтобы заснуть, как думала эта невинная овечка. Окончательно взбодрившись и протрезвясь, я занялся там делами.
– Можно сказать, что время уже подпирало.
– Я уже явно был окутан дремотой, когда Нолус подсунул тебе пакет. Я ничего не подумал, не подумал даже, что это могут быть чеки. Лишь в затемненной комнате ко мне вернулась ясность ума, и у меня возникло подозрение. Пулайе при этом присутствовал.
– Ты же сам его пригласил, – сказала она с неприкрытой иронией. – Тебя со вчерашнего дня ведет esprit d'àpropos[138]. Когда, к примеру, ты еще раз попытал счастья у Стефани за две минуты до того, как она обручилась с Андре. И сама не знаю, откуда я это взяла. Ты явно знаменит, мой бедный друг.
Тут Артур, пренебрегая правилами безопасности, выпустил руль и обнял Мелузину.
– Ты ревнуешь к собственной дочери?
За этим последовало глухое рыдание.
– А ты сентиментальный и бестактный, – сказала она ему, хотя и не отталкивая, но и никак не отвечая на проявление его любви.
– Но следует ли быть из-за этого надменной и бесчувственной? – нежно спросил он, твердо опуская руки на баранку. – Нет, будь лучше ревнивой!
От нее ничего не укрылось, ни голос его, ни твердое движение руки. Она почувствовала себя под надежной защитой, а кто и когда себя так чувствует?
В уме она повторила прожитую ночь бесконечных разговоров, но все, что ни совершалось, было бизнесом, и притом жестоким. Андре – так ли исступленно она его желала, что тем заставила оттолкнуть себя? Она не признавала этого. Пулайе и Тамбурини, в единой мысли она назвала обоих; а великую разницу между одним и другим они, видно, сами придумали. Действительно, один хотел заполучить ее, не сходя с места, другой спасовал перед возможностью принять ее и оберегать.
Когда, одинокая и брошенная, она хотела сесть в свою машину, один заявился точно в срок. Разумеется, тревожась за нее и за сумку, нам не по шестнадцать лет. И если все хорошенько обдумать, единственный человек, который ее заслуживает, единственный – это Артур. Она не шевельнулась, чтобы этого не выдать. Но он и сам не упустил возможности воздать себе хвалу.
– Ты не относись к Пулайе так легкомысленно. Одно нападение на тебя я уже сумел предотвратить.
– Да что ты?
– Когда я вышел из комнаты сына поглядеть, что и как…
– Поглядеть на мою сумку…
– На тебя и на нее, я застал его перед дверями кабинета.
– Он не туда попал. Он собирался этажом выше.
