– Из чего следует: это наверняка не желудок. Тебя беспокоит солнечное сплетение, таинственное седалище жизни: на него никогда не обращают внимания, а уж тем более не лечат. Этот нервный центр руководит нашими аффектами. В той степени, в какой духовные функции определяются инстинктами, мозг наш зависит от солнечного сплетения. Заболевания мозга неизменно исходят от солнечного сплетения, в эмоциональных случаях они и есть единственно важные.
– Благодарствую, – сказала она, но он еще не считал свою лекцию завершенной.
– Когда мыслители теряют рассудок, в первую очередь бывает задет не их мыслительный аппарат, а эмоциональный. Один философ…
– Твой отец никогда не смог бы потерять рассудок, – ввернула она.
– Почему же, смог бы, но способом, который для него полезен, – объявил Артур. – Он наслаждается безобидным поведением такого солнечного сплетения, которое никогда не бывало раздражаемо перипетиями борьбы за существование.
– Это ты так думаешь.
– Борьба за существование почти всевластна. Натуры абстрактные, которые вовсе о ней не думают, оказываются самой беспомощной ее добычей. Что же тогда говорить о нас, которые только ее и знают! Вот над этим единственным пунктом я готов задуматься. Моя лекция была нескромной и неполной. Ты уж извини!
– Мое солнечное сплетение намекает мне, что ему был бы очень на пользу бокал шампанского.
– Бордо, – поправил он, – ничто не придает большей храбрости и спокойствия.
– Согласна, но бордо надо принести, а бутылка «Клико» стоит наготове.
– Какая удача! – бодро воскликнул он, чтобы не огорчать ее нежностью. Оба заметили, что все еще стоят между зеркалами друг перед другом, слишком близко, чтоб это было простым стоянием. От процесса одевания каждый сохранил последний жест: рука женщины обвила шею мужчины, его рука лежала у нее на бедре.
А взгляды вообще не разъединялись. Теперь оба улыбнулись. «Мы делали вид, будто размышляем? Нет, мы полны желания, а это уже за пределами языка. И оно само влечет нас в соседнюю комнату, в мою спальню, он ее обнаружил… Ее спальня, не отводя от меня взгляда», – она указала туда движением плеча.
– Будем благоразумны, – сказала она и первая проследовала туда, откуда они пришли.
В маленьком будуаре ее шаги замедлились, он увидел, как она поднесла одну руку к виску, а другой потянулась к дивану. Она искала опору либо хотела присесть, передохнуть хотя бы минуту. И тогда он в одиночестве прошел в комнату, где был накрыт стол. Здесь на диване валялась ее муаровая сумочка с примечательными очертаниями. Артур счел себя вправе открыть ее. Он помешкал, передумал, бесшумно задвигался взад и вперед, избегая направления, с которого он не мог бы видеть Мелузину.
Она остановилась. Согнуть колени, склонить тело, уложить его во весь рост – не имеет смысла, она забыла о своем намерении. Ее брови скорбно сдвинуты, она спрашивает себя: «Я что, в самом деле больна?» Она слышит ответ: «Да. Отсюда и бессвязность моих поступков. Еще четверть часа назад я не знала, что буду делать». Она слышит ответ: «Нет. Ибо я, и отнюдь не случайно, делаю самое разумное. Впрочем, мне и Тамбурини это советовал, а в опыте ему не откажешь. До сих пор я совсем не думала про его совет, не он решил дело.
Решило что-то другое. Но и это я как-то упустила из виду – на лестнице, к примеру. В глубине души я вполне уверена, хотя история эта куда как стара – Господи Боже мой, только не считать годы. Я и он – мы уже познали друг друга. Смешно это или грустно, всего лишь воспоминание, давно ставшее нереальным, и глядишь, его призрак является тебе и желает, чтоб в него верили.
Ну и пожалуйста. Почему бы и нет? L'amour, alors, ne tirait pas à conséquence. La fange même était innocent[140]. Снисходительность, с которой я к себе отношусь! Если тогда у кого-нибудь хватило бы наглости снисходительно отнестись к нам! Мы жаждали самоутверждения! Мы, полные решимости дарования, преклоняли слух совершенно к иным, чем какой-то агент. Нам было достаточно самого отдаленного касательства к желанной роли. Артур не был всевластен, но у него была власть, которую закладывали в калькуляцию, как и мое будущее. Мы оба сражались – как люди. Поначалу участники борьбы за существование грубы – из неведения, и поражения воспринимаются ими легко.
Легко, как самоотдача или то, что с тех пор называют этим словом, всем желающим, которые приходили, уходили, забывали, как и мы. Артур уже и не помнит, доводилось ли ему когда-то любить меня. После всего, что мне с тех пор довелось узнать, слишком тяжелое слово для подобного стечения обстоятельств. Во всяком случае, я не могла ему нравиться, ни физически, ни как человек. Я была тощая, холодная, равнодушная, как деловая женщина. А за это время и стала деловой.
Личность серьезная, еще на лестнице было видно. В девятнадцать я бы такого не сделала. С ним – нет, незабываемые порывы страсти так и не произошли. А что было еще, мне незачем знать. Можно бы, но незачем. Вот сегодняшний вечер я смогу повторить в мыслях шаг за шагом, даже и когда мне стукнет девяносто, это точно. Стало быть, я действую разумно.
