И стал свет, и она стояла перед ним – ни одна статуя классического происхождения, которая прославилась благодаря известной части тела, не сулит такого блаженства. Вид вполне простой, наблюдатель не без волнения констатировал: привычное человеческое тело в женском обличье, единственное отклонение от нормы: в нем нет никаких изъянов.
Других можно различать по их изъянам: они и сами выделяют себя таким способом. Грудь у нее по-прежнему красивая, говорят они, о какой-нибудь мелочи они способны так сказать. Или: у меня ноги остались такие же стройные, как и были. Тем хуже, значит, про все остальное этого не скажешь. У Мелузины же ничего не бросалось в глаза. Совершенство подразумевается само собой, вот только нет его на свете. Когда Артур – только после вполне серьезной проверки – насквозь проникся этим совершенством, он рухнул на колени.
Она не препятствовала, она лишь повернула голову. Она догадывалась, что такое преклонение адресовано чему-то более великому, нежели она сама. Вдобавок преклонение слишком необычно, чтобы не выглядеть как декларация, включая сюда самоодоление и неестественный пафос, к которому, возможно, принуждаешь себя ради широкой публики. А здесь их двое, и похоже, они совсем не знают друг друга.
Мелузина, не заботясь о выигрышных позах, вытягивает руки и кладет ладонь на поверхность одного из зеркал, зеркала окружают ее со всех сторон. Она просто оперлась, поскольку что-то давит на ее желудок. Она предпочла бы опуститься туда, где уже лежит Артур. Повернув голову, они глядят в стекло, перебрасывающее отражение другому стеклу, другое, в свою очередь, – еще одному, покуда все они, умноженные с помощью друг друга, не будут до отказа заполнены прекрасной Мелузиной. Впереди точный слепок, в самом конце – но конца нет – световой рефлекс.
Если прежде она прибегала к этому зрелищу либо рьяно ему предавалась, это по большей части означало, что ей нужно утешение из-за плохих дел либо заметной хрипоты. Усилия, подобного сегодняшнему, на потребу кому-то другому, еще не совершалось. Ее прежние любовники того не стоили. Чего другого – пожалуйста, но не случайности, отнюдь не этого. А вот если взять Артура, то как? Стоит. С помощью многообразных рефлексов она убеждается, что он созерцает ее, как она созерцает сама себя в судьбоносные мгновения. Не тело, тела он не видит, в чем она и желала убедиться, не видит и не чувствует.
Он глядит вдаль, в точку бесконечного отражения, где оно начинает утрачивать предметность, делается неземным, хотя это слишком сильно сказано – или слишком слабо. Там, вдали, в искристом мерцании тело утрачивает свою весомость, грудь – свою соблазнительную округлость, зрелые краски бедер, обращенные внутрь складки вообще исчезают. Но чего же он ищет, коль скоро он не ищет плоти? Артур, агент, участник борьбы за существование, смыкает веки, они трепещут, будто из-под них просятся слезы.
Теперь он совсем ничего не видит, и на коленях ему больше стоять незачем. Она делает шаг, молчит, разглядывая его, на сей раз – она его, потом она его поднимает. Конечно же, он не дает ей приложить сколько-нибудь серьезные усилия, лишь намек на усилия. Он сам встает с колен и едва успевает почувствовать ее руками… Тут она его останавливает:
– Возможно, твой философствующий отец был таким, как ты в этот миг, разве что мудрость уже и тогда мешала ему. Сын твой никогда не достигнет мудрости либо уже сейчас ничем иным не владеет. Ты же больше, чем оба они, вместе взятые.
– А между тем так мал, – говорит он. Непременно редкое слово в его устах, она готова рассмеяться. Куда лучше, чем если бы мужчина ее растрогал. Тут вновь заявляют о себе сомнения. И дают понять, что этот долгий день еще не подошел к концу.
– Давай вести себя серьезно! – Она меняет тон без особых на то причин. Разве оба они не прошли только что вполне серьезный отрезок жизни? Если подумать о повороте событий, начиная с задержки на лестнице до теперешнего столь же безмолвного пребывания между зеркал. – Помоги мне одеться! – потребовала она.
Он не просто помог ей. Окидывая взором классические пространства, он не упустил случая бросить взгляд в полуоткрытый шкаф, поэтому он сразу же достал то домашнее платье, которое она и сама бы выбрала. И, словно не все еще доказав своим выбором, добавил:
– А корсет мы надевать не станем.
Она признательно спросила о причине. Сейчас уже нельзя сказать, что поздно, сейчас уже рано, поди знай, какие заявятся гости, Стефани в таких случаях одна не приходит.
Как максимум – с его сыном, предположил Артур. Но речь шла о некоем медицинском обстоятельстве, в которых он мнит себя знатоком.
– Ты жаловалась на тяжесть вокруг желудка, – сказал он.
– Не так уж тяжесть, главным образом слабость и, если это верное слово, страх.
