Он? Не знаю пока, как он будет себя вести, когда все пройдет. Я как будто ему нужна, он уже достаточно научен. Кто разделит с ним поражения, готов пренебречь успехом и в конечном итоге высоко ценит одну лишь любовь? Я, но даже и относительно себя самой я не совсем уверена. Enfin[141]».
С этим вздохом она присоединилась к своему спутнику.
– Ну как, уложилась я в одну минуту? – спросила она.
Он ответил:
– Да. Но я не стал бы ждать, пока истечет вторая, чтобы вновь завоевать тебя.
Она поняла: он не уверен в ней и держится подчиненно, то ли по искусности, то ли по потребности. Ее бы это вполне удовлетворило, если бы ее прибор не лежал перед диваном и если бы ей не предстояло удалить блестящую сумочку, чтобы сесть. Она предпочла указать это место Артуру, он тотчас повиновался, и вот уже сумочка оказалась у него в руках. На движение его головы она ответила отказом:
– Оставь! Дай мне лучше вина.
Можно ли вечно есть холодную курицу, подумала она, устремив глаза на тарелку, где порция никак не уменьшалась. Она взяла рюмку, он хотел с ней чокнуться.
– Пока не надо, – сказала она и выпила. – А теперь открывай.
И дары явились на свет божий. Бумага, даже и не очень чистая. Устаревшие деловые письма, небрежно нарезанные в форме чеков. Можно было прочесть: Ван Гог теперь сто тысяч. Или: без ванны сто, с ванной двести, подпись Фифи. Довольно. Нолус перешагнул через все, об этом свидетельствовали также собственноручные строки, которые лежали в самом низу. Они не выдавали, они подчеркивали.
Пишущий извещал, что банку «Барбер и Нолус», который явно ненадежен, он никак не может доверить судьбу новой Оперы, его культурная совесть того не позволяет. Тем более что и чеки-то выписаны исключительно на его имя, и, покуда ситуация не проясняется, он возьмет их с собой в дорогу. «Молчание – золото» – вот что еще там стояло. Издевательски или просто нагло, более откровенно он выразиться не мог.
Артур разглядывал это послание, словно до сих пор его не видел. Или не разобрал написанного, хотя буквы были выведены крупно и отчетливо. Но тем не менее искривлены. Пишущий порой разрывал букву, которая по случайности соскочила у него с пера. По завершении своих графологических изысканий Артур протянул ей лист.
– Не посмотришь? – попросил он, голос понижен, глаза опущены.
Мелузина не спешила.
– Я содержание знаю, – ответила она, и Артур послушно забрал письмо.
– Конверт был запечатан, – сказал он.
Она объяснилась:
– Я уже какое-то время догадывалась, что должно случиться.
Это было неправдой, поскольку она не располагала фактами, чтобы доказать свое прозрение. Верно было лишь, что минуты на лестнице прокручивались и плодоносили в ее памяти. «Вот как я могла! Женщина моего положения, возраста, совладелица банка, дела в критическом положении, the turning point[142]. То, что могу я, Нолус тем более может, на свой лад, правда, но любой лад – в зависимости от нашего желания – симпатичен или нет».
Вслух она сказала так:
– Я слишком поздно поняла, что представляет собой Нолус… представляет собой сейчас, – поправилась она. – Но когда он передавал мне пакет с чеками, я ни о чем таком не думала.
Как она это произнесла? Нейтрально, решил Артур. D'une vous blanche[143], отметил он с испугом, с режущей болью, потому что она страдала. Нет, не финансовая катастрофа, а страдания Мелузины вывели его из себя; он вскочил, негодуя.
– Знавал я подлецов, je ne dis pas. Plenty of scoundrels, mucchio d'mascalzoni, on le ramasse à la реllе[144], но чтоб такого! Подлеца из подлецов!
От этого вопля она согнула плечи. Ссутулила свои роскошные плечи от страха, что сейчас речь зайдет и о ней, о ее вине, ее оплошности.
Она внутренне застонала. «Обманщик использовал меня, я его сообщница – невольная, но могу ли я это так назвать? Обман вызревал давно, он все хвастался предстоящим отъездом, пока люди не перестали верить. Manigances effrontées, puis се truc qui n'en était pas un[145], что он будет хранить чеки у меня. Скорее не вранье, а неприкрытая наглость, требование помалкивать, поделиться с ним, если я ему верю, и уж во всяком случае, отвечать за то, что2 я взяла и спрятала. Я презираю свой жест, я презирала бы всякий, долой его, я была полна лишь своими личными делами. Какую трусость развивает в человеке мечта. А вот его-то, того, кто неистовствует рядом со мной, кого я разорила, даже и не было в моих мечтах».
Она не улучила момента, чтобы застонать вторично. Мысли летели стрелой, но Артур оказался еще быстрее, чем мысль. Он на добрую половину убавил свое фортиссимо, и в жестах тоже. Руки его, секундой ранее в хаотическом движении, могли с минуты на минуту оказаться сложены. Он стоял, благочестиво глядя на ее склоненную голову, он рёк:
– Пойми, кто сумеет. Так позорно вести себя по отношению к прекраснейшей из женщин.
