Вот в чем он сознательно упрекнул подлеца из подлецов после первого взрыва. Негодяй обманул слишком красивую женщину. И это говорит человек, чье существование… в конце каждого месяца зависит от чего-нибудь другого, на сей раз – от президентских чеков, и его доля похищена. Он же скорбит о попранной красоте. Никогда в жизни Мелузине еще не воздавали почестей столь высоких и столь правдоподобных, потому что не задуманных как почести. То изживается непостижимость, то осужденный лепечет последнюю мольбу к возлюбленной.
Смоги Мелузина всхлипнуть на этом месте, она была бы застрахована от приступа, который посещает ее с некоторого времени, для этого ей достаточно упасть. По счастью, дома нет дочери, та знает и может засвидетельствовать, как ее роскошная мать при серьезных неудачах действительно падает и катается по полу. Эта неудача без сомнения превосходит многие другие. Что предстоит, последует ли вообще за этим что-нибудь, надо решать на месте. У Мелузины по-прежнему сухие глаза.
Артур, беда обостряет его зрение, грозящая судьба внушает нужные слова.
– Лучше бы мы перешли в спальню. А письмо могло бы и подождать. Оно успело бы устареть, пока мы выйдем оттуда, закаленные против беды.
Тут она может наконец громко всхлипнуть, она обращает к нему свое белое лицо, не прячет две бегущие по нему слезы, которые наносят ущерб наведенной красоте. Она и еще больше может ему предложить. Она испытывает гнетущее чувство, что следующим ее поступком будет коленопреклонение. Разумом она этого еще не понимает, а колени уже сами начинают скользить вниз. Раньше она никогда не воспринимала этого человека более серьезно, чем других, к тому же в пору безмятежной юности он предпочитал Алису, певицу с лучшими голосовыми связками, не зная и не ведая, что та в свое время обзаведется бычьим затылком.
И этот самый мужчина наделен – откуда? по милости Божьей? – даром оценить ее тело, редкостная добродетель, самая непосредственная, какой только может обладать мужчина, единственно устойчивая, если она подлинна. Но подлинность Мелузина чувствует, она и сама превыше всего ценит свое тело. N'aimant que sa propre chaire[146]. Эти слова – ее тайный ключик для интима с зеркалом. И вдруг появился второй, способный ее понять вплоть до последней складочки. Это соединяет его с нею в одно целое.
Она твердо знает: уж этот-то не допустит сомнений. В час деловой катастрофы, когда все пошло прахом, все – прахом, он открыл ее для себя. Он настаивает на ней – как на самой жизни. Это больше не цифры, не туманные подсчеты в голубую даль, которые из голубой дали звучно шлепаются обратно, прямо тебе на голову. Борьба за существование! Но теперь, когда дошло до последней черты, он борется за нее. И поэтому – она за него, и колени ее подгибаются.
Он видит это. Он видит все: ее заблуждения вплоть до последних – они ведь и его заблуждения. Но в этой точке жизни завершающая любовь еще может что-то спасти. Вот почему он приближается к ней как полубог, готовый помочь, – полубог в красном фраке, теперь этот фрак бросается ей в глаза – красный фрак на полубоге. Слегка забавно, но забавно – это нечто большее, мы же вечно топчемся на границе, и где, кстати сказать, он мог бы переодеться? Поскольку, склонясь над ней, он вовремя перехватывает ее до падения на колени, она цепляется за его красный фрак.
– Я бы этого не сделала, – говорит она, уткнувшись в его грудь. Он понял: не опустилась бы на колени.
Он говорит:
– Я знаю, – хотя знает он обратное. – Нет нужды столь драматично демонстрировать мне, какое чудо в облике женщины я люблю.
Это заставляет Мелузину покраснеть, настолько разоблаченной почувствовала она себя. Но истинная красота переносит и моральные разоблачения. Попытка опуститься на колени была не нова, этот дуэт поглядывал одним глазком на предшествующий, второй грозил стать сколком первого. Хоть и начатый вполне искренне, он рисковал из-за воспоминания о первом стать фальшивым, он не выглядел бы непосредственным, оказался бы слабым спектаклем. Не эгоизм, а хороший вкус предостерег Мелузину.
И так она лежала на груди, укрытой красным фраком, наслаждаясь завораживающей печалью оттого, что на всем свете ей не принадлежит больше ничего, кроме этой груди. «Я счастлива», – думала она, понимая, что при аналогичных обстоятельствах, но без этого человека, она бы выпила две бутылки вина и сверх всякой меры наглоталась снотворного. Избежать искушения – это уже само по себе счастье, хотя и не чистое – если Артур об этом проведает. Но об этом она промолчала, не то он вполне мог бы не дать ей договорить до конца.
Она слышала, как бьется его сердце, – значит, и он тоже был счастлив. И однако же он ждал, чтобы она окончательно утешилась, лишь потом он заговорил, все еще утешительным тоном, но с нажимом:
– Ну, здесь все хорошо. Поговорим теперь о существовании. Его надо завоевать – как тебя.
– Глупо с моей стороны, – сказала она, позволив ему подхватить себя, – а я уж чуть не подумала, что мы сдаемся.
