– Чуть, – повторил он, – а в глубине души ты рада, что пара влюбленных в нашем возрасте не обходится без проблем. Мы глубже увязли в жизни, чем девятнадцатилетние.
– О! – воскликнула она, словно он поведал ей бог весть какие откровения. Несмотря на существование некоего Тамбурини, она признала Артура мудрым. И вдруг все начало проплывать мимо, быстрей, чем мог уловить взгляд: фигуры, сцены из этой ночи, из других дней и ночей, час, когда она падала и умирала, другой – когда ее покинули заботы, когда она была любима и богата, все, чего желает сердце; потом снова бутылки и таблетки и – только сейчас представленное ей солнечное сплетение. Все это успело завершиться, а она далеко еще не довела до конца движение, потребное для того, чтобы оторвать лицо от его груди.
Она выпрямилась и отступила на два шага, чтобы в дальнейшем беседа носила деловой характер.
– Ну конечно же, ты прав и уже обдумал, как нам посчитаться с Нолусом.
– Более или менее, – сказал он. Звучало так: скорее менее. Но объясняться он не стал.
– Позвонить в Управление полиции? – спросила она. – Чеки-то, во всяком случае, выписаны на его имя. До сих пор он не совершил ничего противозаконного. Разве что его можно будет арестовать, если он до конца дня не объявится в банке.
– Но ведь он совладелец. Банк может рухнуть. Новая Опера будет погребена под сокрушительным скандалом. – Артур говорил без запинки, эти мысли пришли ему в голову не сейчас.
Она вместе с ним прикинула шансы:
– Заимодавцы? Чего от них ждать? Им не захочется ценой скандала вернуть свои капиталы, которые они спасали от налогообложения.
– Пока все верно. – Он наклонил голову, чтобы поразмыслить, как она, вероятно, подумала. Но вдруг он снова поднял голову с выражением мрачным и решительным. – Я и сам бы мог отобрать деньги у Нолуса, но тогда мне пришлось бы его убить. После чего сразу и себя. Тут я останавливаюсь. Я не хочу пустить себе в голову пулю, которой заслуживаю. Да, заслуживаю, я вырубился, я передоверил президентов ему. Но мое самоубийство было бы тягчайшей ошибкой теперь, когда я счастлив и знаю, что ты тоже счастлива.
– Видит Бог, – сказала она громким и ясным голосом, и ни следа хрипоты. – Дорогой мой человек, своей жизнью ты обязан мне, – продолжала она, чтобы последовавшее затем требование прозвучало ласково, а не трагически. – Теперь ты видишь, что нам следует пожениться независимо от того, есть у нас в этом личный интерес или нет, потому что наверняка есть деловой. Нашу кредитоспособность мы можем сохранить лишь в случае…
Он договорил:
– …если у двух более не кредитоспособных предпринимателей хватит духу соединиться.
– Тут я бросилась бы тебе на шею, – сказала она, – но время подпирает. Нам в любую минуту могут помешать…
– Пулайе, – докончил он.
– Я-то имела в виду Стефани или, возможно, твоего сына. А Пулайе? При чем тут Пулайе?
– Очень даже при чем, – решил Артур. – Вспомни, что я тебе пообещал: не позднее сегодняшнего утра он попытается завладеть твоей сумочкой.
Следовало задать вопрос, но время и в самом деле подпирало, и она подхватила его мысль:
– Давай спрячем ее.
– И спрячем туда, где ему положено ее найти. Где должен взломщик искать деньги в доме у женщины?
– В спальне, – сказала Мелузина, еще не до конца уверенная, правильно ли она понимает.
– «О ночь прекрасная, о ночь любви», – распевал Пулайе, выводя свою мощную машину из городского центра.
– «Звездное небо вечно над нами, а нравственный закон – в душе у нас», – продекламировал Андре то, что слышал некогда от своего деда Балтазара.
Стефани, прижатая к нему в тесноте, сказала ему под самый нос:
– Вечно ты со своим нравственным законом! – Эти слова имели следствием беглый поцелуй на выходе; оба щадили чувства Пулайе. Благодаря своей стройности они вполне умещались подле шофера, а обняв друг друга, сэкономили еще больше места.
Верх лимузина был поднят, в свете созвездий они бледно видели друг друга – сверкающая бледность счастливцев, которым ничего не нужно от окружающего мира, и то, что они сами собой представляют, то они и есть. Он объяснил им это на словах.
– Я хорошо выгляжу, – сказал он, – ибо чувствую, что у меня хорошие шансы.
– Мы молоды, – в один голос ответили оба.
– Это во-первых, – сказал авантюрист на подходе к сорока, – а потом представьте себе некий шкаф. – Он не упомянул Нину, не стал описывать всю ее комнату, только шкаф и что он с этим шкафом проделывал: – Представьте себе этот увесистый предмет меблировки.
Андре, которому упомянутый шкаф не был незнаком, тихо промолвил:
– Половину.
– Он наклоняется, грозит упасть и погрести кой-кого под собой! – Пулайе явно драматизировал, вдобавок без помощи рук, руками он вел машину. – Наверху я, каким меня создал Бог. Человеческая жизнь зависит единственно от силы моей ножной мускулатуры, которая не только удерживает шкаф, но самым невероятным образом отводит его назад. И все это держится на моих духовных данных, на том высшем чувстве имманентного равновесия мира, каким человек либо наделен, либо нет.
