Тем временем они почти подъехали, зазора между домом и принятием решения уже не осталось. Андре наткнулся на руку Стефани, повернутую кверху ладонью. Это вполне однозначно говорило: ничего не поделаешь, да и незачем.
Пулайе задал вопрос без слов, лишь молча обратив к ним лицо: Андре кротко показал ему въезд. Протяженный задний фасад дома среди всех своих окон имел лишь одно освещенное, да и то еле-еле. Куда Пулайе и причалил.
– Ошибка! Почему вы не спрашиваете? Вы уже проехали мимо лестницы, что ведет в комнаты дочери.
– Вы ведь не захотите напугать мать, – уверенно сказала дочь.
Пулайе, отбросив церемонии:
– Вот ее спальня. – Молчание. Догадка подтверждена. – А теперь за дело, – промолвил известный специалист. Хотите верьте, хотите нет, он жаждал восхищения. Поворот, верх машины поднят, молчаливый жест предложил молодому человеку лезть вверх.
Андре поглядел снаружи.
– Не очень-то прочный, – заявил он. Свое истинное опасение, не слишком ли высоко для его возможностей расположен подоконник, он оставил при себе. Но наставник сразу его раскусил:
– Молодой человек! Первый раз в жизни вам предстоит социально определиться и взять на себя риск.
Стефани:
– Стыдись, Андре!
Внешне она никак не дала понять, чего ему следует стыдиться. Она повела глазами в сторону поднятой крыши и даже склонила голову на тот бок, куда она намерена повернуться, пока он будет лезть наверх. Машина отделяла ее от Пулайе, он не увидел ее маневров и, однако же, с ответом не замедлил:
– Фройляйн, делайте, что находите нужным, но постарайтесь не терять времени! Ваши комнаты связаны с этой спальней. Вы можете разбудить свою матушку. Но вы не станете этого делать.
– Разумеется, – сказала Стефани, переходя к нему, – тем более что она не спит.
– По мне, пусть не спит, пусть у нее даже гости и пусть она караулит свое сокровище.
– Все-то он предвидит, – восхитилась Стефани.
Андре вошел в первый контакт с фасадом.
Пулайе:
– Я знаю даже больше. Вы, благовоспитаннейшая особа, поможете нашему любителю залезть в окно. И посвятите его в тайны письменного стола. Потом вы же сбросите мне бумажничек.
Стефани с несколько учащенным дыханием:
– Это, собственно, значило бы, что я обману его с его бессмертным прообразом. И это будете не вы ли, маэстро?
Пулайе:
– Можете иронизировать сколько угодно, все останется как есть. В борьбе за существование я еще не предпринял ни одного шага, который был бы лишен эротической окраски, и, одерживая победу, я получал также и женщину.
Стефани:
– Но, маэстро! Вы размечтались и выдаете себя. Между тем нас слышат. Кто знает, как все кончится.
Пулайе:
– Скандал – из-за этих денег? Радуйтесь, если я их унесу. Нет, вы должны испытывать облегчение, быть счастливы.
Она дружески хлопнула его по плечу.
– Дай бог, чтоб это не стало вашим Сталинградом, – пожелала она ему, после чего исчезла. Немного спустя она изнутри открыла окно. И действительно, высунула из окна обе руки, как поддержку, в которой ее нареченный нуждался более, чем когда-либо. Вцепившись в скользкий подоконник, он не мог двинуться дальше, потому что немедля свалился бы.
Пулайе сохранял полную неподвижность, лицо, вместо того чтобы смотреть кверху, было обращено куда-то в сторону, он вовсе не ждал. Он закурил, прежде чем до него дошло, что он вроде бы ждет. Сверху донесся негромкий шум, совершенно лишний, кроме как в случае возникновения мешающих делу перемен.
– К чему эти remue-ménage[150]?
Он наконец убедился, что лампа переместилась, что тени за гардиной приобрели резкие очертания. Затем какое-то время, показавшееся ему нескончаемо долгим, наверху ничего не происходило.
И вдруг тени выросли, загадочно выросли, что там с ними происходит? Все начали двигаться рывками, претенциозно, пожалуй, как подумал недовольный наблюдатель. Может, они пародируют свою неслыханную находку? Эти юные ниспровергатели на все способны, кроме лежащего ближе всего, кроме своих прямых обязанностей. Пулайе почувствовал, что о нем забыли.
– Я жду, – спокойно изрек он, по голосу можно было расслышать, что через мгновение он очутится наверху. И желание его тотчас исполнилось. Из приоткрытого окна высунулась голая рука, и рука эта размахивала чем-то беловатым, словно шутила, словно подманивала. Прикованный этим зрелищем, Пулайе лишь на десятой секунде заметил, что Стефани выставила в занимающееся утро не только руку, но и лицо и что она даже высунула язык. «Язык? Мне? Впрочем, я узнаю2 эту привычную небрежность, когда им надо действовать. Дети явно сошли с ума».
Он не обратил внимания на выходки девушки, он лишь подставил ладонь.
