– Раскройте вашу маленькую ладошку, – попросила девушка, и он подхватил то, что она обронила, вырвал содержимое из конверта, слегка наклонился, начал листать, наклонился еще ниже, судорожно листая. Виной всему была серая муть рассвета. Виновато было его смехотворное волнение. Ах, не ходить бы ему к Нине. Он вообще мог бы пренебречь многим – день оказался и без того заполнен сверх меры, его вполне хватило бы для такого завершения – не только одного дня, но и карьеры, но и отважной борьбы, если уместно говорить об отваге в борьбе за счастье и даже более того – за существование.
Он почувствовал: на сей раз чаша переполнилась. Разумеется, при таком необычном роде деятельности трудностей не избежать. Никто и не спорит, мы достаточно закалены. Но это превосходило всю закалку против неудач. Он ощутил холод и лишь потому вновь обосновался на мягком сиденье машины, но не затем, чтобы читать. Фонарик он тотчас же загасил, фонарик был много слабей, чем то освещение, которое могли предложить небеса.
У Пулайе побелели губы, но никто этого не видел, и глаза как буравчики никто у него до сих пор не наблюдал, он и сам себя не узнавал. Мысль, из-за которой он сидел здесь, бледная как смерть и пронзительная: «Я пойду на убийство. Это как раз тот случай, который всегда казался мне невероятным. Господи, да будет воля твоя!» Он не богохульствовал, ибо из глаз у него хлынули слезы. Дыхание стало шумным – даже наверху можно услышать. Его окликнули. Он очнулся от страшного сна.
Сердце билось теперь нормально, холодный пот на коже более не выступал, и, когда он влез в окно второго этажа, по лицу его тоже ничего нельзя было угадать. Уж он-то не нуждался в помощи красивых ручек. Он не воспользовался даже крышей своего автомобиля, он просто возник в комнате со своим вежливо-твердым лицом кавалера. Ему противостояли двое детей, о чьем присутствии он знал, но и родители, которые им не были предусмотрены. Но его это не смутило.
Он приветствовал собравшихся, вскинув подбородок. Голос повышать не стал:
– Господа собрались в полном составе. Никто не пожелал упустить возможность насладиться успехом своей шутки.
Ни звука в ответ, ни возражения, даже мимического. Все позиции были заняты заранее, фигуры смотрели прямо перед собой. Артур горизонтально простер руку, рука Мелузины свешивалась с его плеча, тогда как Андре и Стефани разместили между собой столик, поза Андре от смущения выглядела нескромной. Единственной, кто не участвовал в заключительной сцене разыгранного спектакля, была Стефани. И поскольку выбора не оставалось, Пулайе обратился именно к ней:
– Фройляйн, судя по всему, вы единственная, кто сохраняет подвижность. Пускай же замороженные члены вашего семейства услышат из ваших уст, кто ни свет ни заря оказывает вам честь своим визитом.
– Оказывает честь, – кротко повторила Стефани, чтобы лучше запомнить.
– Во-первых, тенор высочайшего класса, как вы знаете. Артист становится миллионером и всемирно известным, едва того пожелает. – И это тоже следовало высказать хоть однажды, единственный раз, по воле Божьей. Замкнутые в себе фигуры, их сценическое расположение несказанно действовали Пулайе на нервы, так что он не мог сдержаться. Но Стефани предостерегла его:
– Поосторожней, Пулайе!
Это вызвало у него досаду.
– Dégonflez-vous![151] Я вполне нормален, я единственный, кто здесь нормален. А все вы – прямо противоположное. Доведись кому-нибудь нас увидеть, пусть даже и полиции, она непременно подумала бы, что меня здесь ждут, что меня пригласили: это написано на всех лицах. И вы сами, когда мы ехали сюда, шептались о чеках – но чего уж тут шептаться, бандит Нолус передал их известной красотке, я сам видел, мне дали возможность увидеть.
– Мне тоже. Но что мы видели на самом деле? – ввернула Стефани. Его это не остановило. Страшную правду, которая пригнула его к земле и грозила вот-вот окончательно раздавить, можно было, хоть и с трудом, заглушить лишь словами.
– Эти деньги стали неудобны для всего света, и тем, кто их дает, и получателям, и Нолусу, который вздумал их украсть, и вам, утонченные господа и дамы, которым он под конец решил их выдать. Так не зарабатывают, при самой рассвободной частной инициативе – так нет.
– Вы нас недооцениваете, – подал голос Артур и уронил простертую в воздухе руку. – Мы как раз и намеревались заработать.
Но тщетны его слова. На него не обратили ни малейшего внимания. Страх перед неизбежным концом всецело завладел Пулайе. Он и сам стал фигурой в установленной позиции. Не слишком надолго, но одна его нога как бы обрела крылья, а обе руки растопыренными пальцами прикрыли шею.
