Все еще о том не думая, они прошли через анфиладу комнат, туда, где девушка была у себя дома. Они достигли конца анфилады, оставался лишь балкон. Там они и постояли, окруженные ландшафтом из зеленых холмов, волны цветов накатывали на них, утренний свет омывал их. Заключить друг друга в объятия – вот единственное, что сейчас было нужно. Они прекрасно сознавали это за всеми заботами и треволнениями, но так напрямую это годится для остальных, не для них.
Стефани:
– Ты был прав, вот и Артур тоже что-то чувствует. Он говорит о золоте и о вине. Это бочки, которые ты видел… в винном погребе у Балтазара.
Андре:
– Я их не видел. Может, да, а может, и нет.
Стефани:
– Мне и видеть незачем. Я убеждена.
Андре:
– Но ведь это был не Артур. Вспомни только! Это Пулайе в помрачении ума говорил о погребе, полном золота и вина. Нет. «Вино» сказал Артур, «золото» – другой. Чтобы сегодня говорить о золоте, слово – вместо дела, человек должен утерять все взаимосвязи. И это не Артур.
Стефани:
– А всего хуже, что даже и Пулайе… твой сон, который ты так называешь, должно быть, более известен, чем мы с тобой полагаем. Ты не говоришь во сне? Во всяком случае, предупредим Балтазара. Пора, все говорит мне, что очень пора. Да и слово «убийство» тоже было сказано. – И без особой уверенности: – Речь шла о Нолусе.
– Найти труп – вот это было сказано. Тот, кто взял на себя задачу представить труп, разве заявит об этом во всеуслышание? Они говорили о Нолусе. Для красного словца. Ну кто станет убивать Нолуса? Нет, речь вовсе не о Нолусе!
Стефани в ужасе:
– О ком же тогда, о ком? Если при этом будет родной сын… Может, тогда уж сразу и Мелузина? Может, ее счастье в любви только затем и нужно, чтоб защитить ее от подозрений? О, какой позор!
Она зарыдала, и – то, чего не удалось достичь весне, – горе бросило детей в объятия друг друга. Андре тихо поскуливал. Рыдания Стефани заглохли, но тем более заполняли они ее внутри, тяжкие и безутешные.
Он не выдержал.
– А что, если мы просто вбили себе в голову эту нелепицу? – предположил он. – В нашем состоянии кончается всякое почтение, а с ним и всякая надежность, мы говорим как безумные.
Она перевела дух.
– Ах, если бы я могла в это поверить. Слишком уж совпадают детали.
– Но люди, которых мы знаем… Твоя мать?
– Ее борьба за существование. Мой бедный мальчик, ведомы ли тебе все фазы этой борьбы? Ах да, на примере твоего отца.
– И у обоих нет оснований завидовать Пулайе, – согласился он.
– Трое отчаявшихся! – Она широко распахнула глаза. Она увидела: – Там, в комнате, сидят три отчаявшихся, они загнаны в угол, ничто больше не может их спасти, кроме…
– Кроме… – С его губ тоже не желало сорваться вторично роковое слово. – C'est vrai qu'ils sont acculés aux moyens forts[155], – сказал он, как бы оправдывая обанкротившихся предков.
Здесь они сделали паузу, потребность хоть как-то отвлечься не терпела отлагательства. Он убрал рассыпавшиеся волосы у нее с лица. Это, в свою очередь, напомнило ей, что надо бы заняться покрасневшими веками. А уж занявшись, она заодно попудрила и его. Зеркало сказало ей: «И ночь отразилась на вашем лице, и утро тоже. Не ходите сейчас к Балтазару. Вы можете его напугать».
Ее смутила такая перемена намерений, но тут заговорил Андре:
– В конце концов, ему девяносто лет. Сколько можно на него взваливать? Если даже другие питают по отношению к нему злые намерения, чего я не думаю, для него в результате может оказаться смертельным и наш замысел предостеречь его.
– Лучше потом, – заключила Стефани и стиснула его руку, чтобы он почувствовал – с облегчением. Лишь она это могла. Ибо ей стало после этого ясно, как никогда: «У меня есть он, и только он».
Не то чтобы они с великим подъемом духа предстали перед остальными. Напротив, по мере приближения их охватывала робость. В конце концов обмен мнениями – и касаниями – они провели там, на лоне весны, исключительно для себя. Лица, оставшиеся внутри, участия не принимали, они сидели в своих испарениях, и даже лампы у них горели. А намерения, надо полагать, изменились ничуть не больше. Это было бы нелепо, но ужасно, впрочем, не следовало так думать о них всерьез. Молодые люди начали с того, что загасили свет и открыли окна.
– Неплохая мысль, – заметил Артур.
Мелузина отвернулась – глаза не сумели сразу привыкнуть, – встала, прошла в соседнюю комнату и затворила за собой дверь.
– Se faire une beauté[156] и стать новой, как сам день, – сказал Артур, и Андре в ответ:
– Мы сделали то же самое.
Сказал, желая, чтобы зрелая красавица его услышала, буде она неплотно прикрыла дверь.
Пулайе удобно сидел в кресле, нога на ногу, потягивал красное винцо, которому давал растечься на языке, смакуя каждый глоток. Это был, без сомнения, другой человек, вечное напряжение за ненадобностью отброшено, Кот в сапогах предавался отдыху и мирно мурлыкал. Что его старило.
– Конечно, нескольких лет не хватает, но с небольшой натяжкой я мог бы быть вашим отцом, – так приветствовал он юную чету. – Смею вас заверить, что в вашем возрасте безумную ночь можно просто-напросто перекрыть любовью.
