– Нолус по нечаянности перепутал пакеты, он тоже наделен respect humain[159]. Честь и слава всем, кому оно подобает. Toi, noble Arthur, es qualifié plus quiconque[160]. И ты тоже разыграл дурака!.. Ой! – возопил тотчас Пулайе: Артур укусил его за мочку уха. Он, правда, ответил тем же. Но Артур кричать не стал.
Андре заявил, что теперь он спокоен:
– Я боялся за обоих, но иронию они, по крайней мере, сохранили.
Распахнулась дверь, и Мелузина спросила:
– Кто тут кричит?
– Я – от восторга, – решил, завидев ее, кавалер. В качестве потрясенного он вполне твердо держался на ногах, рот бесшумно разинул, руки же сложил для молитвы.
Артур, помня о своем состоянии, не рисковал приблизиться к ней. Он бросил реплику в сторону:
– Кто на красу взглянул глазами…
– Тому уже открыта смерть, – завершила она решительно и звучно. – Только не тебе, мой друг. Тебя она оживляет. – Она подошла вплотную к нему, к уху его, которое слегка кровило, и сказала: – Вот почему я и хочу быть красивой. – После чего поцелуями сняла кровь.
Стефани с некоторым опозданием поискала глазами Андре, рядом его не оказалось, и позади он тоже не стоял. Ей вдруг захотелось узнать, какое впечатление произвела на него снятая поцелуем кровь. Никакого, поскольку он исчез. Добрый знак? Тревожный? Бежать следом! Но и в ее комнате его больше не найти. Он увидел ее мать, он понял, какую допустил ошибку, непоправимое обратило его в бегство.
Панический страх мечется в бледной, вдруг смертельно побледневшей головке молодой девушки, которая сомневается в себе и приступ собственной неуверенности воспринимает как конец света. Все ложь, кроме того, что он любит ее мать. Любил ее мать, и вновь будет любить, и колеблется, и вспоминает. Не обо мне, pauvre fiancée de nuit blanche[161]. Мелузина по-другому привязала его к себе. Ах! Мое целомудренное поведение!
Она могла вообще не заметить его в слепоте своего великого испуга. Он стоял на коленях перед ее постелью, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали – из-за чего? Она не верила своим глазам. Она не верила его виду. Но когда она легко его коснулась, он неспешно обратил к ней не тайну, с которой его застали врасплох, нет, обратил свое заплаканное лицо.
– Я слишком давно тебя люблю, – сказал он ей с великой простотой.
– Сорок три часа. Столько времени мы с тобой знакомы, – отвечала она так же серьезно, как и он.
Он:
– Ты точно подсчитала. А ты знаешь…
Она:
– Что сегодня мы будем принадлежать друг другу. Я это знаю.
Он встал, чтобы поцеловать ее. Дверь, благодаря общему смятению, осталась открыта. И голову в нее всунул не кто иной, как тот же Пулайе.
– Кофе для бодрости! – выкрикнул он, после чего: – Опять за свое! – и затворил дверь.
– А теперь нам предстоит один поход, и, боюсь, он может стать роковым.
– Боюсь и я, – сказал Андре так же тихо, как она.
Они заговорили снова, уже дойдя до остановки.
– Первое миновало, – сказали они. – У нас были свои дела, и Балтазару пришлось подождать. Многого захотели: в девяносто лет – и ждать. Причем ждать нас, у которых впереди полвека, а ему мы не уделили даже и получаса.
– Разве он звал нас? – спросила Стефани.
Он признал:
– Мы переменили свой взгляд на Балтазара. Но только ли на него?
Он подумал о себе и Мелузине, о Мелузине и Артуре и о новом Пулайе, которого они могли наблюдать.
Она поняла. На ходу она положила руку ему на плечо:
– Все представляют собой нечто большее, чем мы полагали. Их способность страдать оказалась гораздо выше, вот почему некоторые из них научились любить.
– Ты судишь по нам. Но ведь даже и мы… – Невольно он тряхнул плечом, которое сжимали ее пальцы. Он не мог противиться желанию всех своих чувств еще раз проделать путь через гардеробную Мелузины. Он увидел в зеркале серебряный блеск, он уловил запах воды в ее ванне.
Стефани, с нежностью в его покрасневшее лицо:
– Я знаю. Разумеется, я не должна была посылать тебя за булочками. Ты боялся меня обмануть. Когда все кончилось, я задним числом испугалась за нас.
Андре:
– Неужели всегда надо пугаться того, что никогда не произойдет?
Стефани:
– Немногим ранее мы испугались убийства. Это тоже миновало.
Тут Андре облегченно вздохнул:
– Я лишь сейчас начинаю радоваться жизни. Сегодня первый ясный день, совсем весенний, уже в шесть тепло, цветущие деревья, а между их ветвями – глубокая синева неба. Мы сами цветем, моя любимая! Лишь с тобой я не веду одномерное, напрасное существование. Я сознаю, что и сам страдал.
– Я тебя люблю, – произнесла она напряженно, вслушиваясь в себя.
Долгое молчание, после чего оба заметили, что они вовсе не ждут.
– Это не мы, а бедный Балтазар ждет, когда подъедет наш трамвай.
В этом они были согласны, только Андре еще утверждал, что теперь им не от чего предостерегать Балтазара.
– Не наше дело рассуждать об этом. Мы идем туда, – возразила Стефани.
Андре знал лишь одно:
– Со стороны Пулайе ему ничто не грозит. Пулайе мобилизован на Нолуса.
– Но Балтазар тебе вчера понравился?
Андре, с любопытством:
