– Не сказать – понравился, при всей его мудрости, скепсисе и снисходительности без кротости. А что ты думаешь?
Стефани, быстрее, чем поспевал язык:
– Зловещим, мне он казался зловещим, и не потому, что он желал считаться мертвым, а скорее из-за его бьющей в глаза живости. Вытерпеть прием в свете. Да что там вытерпеть! Принимать в нем активное участие. С ним многое происходило, это вполне можно назвать обесчеловеченьем.
Андре:
– Ты его узнала, хотя многое еще остается за бортом. Как же он мог показаться тебе зловещим?
Стефани:
– Не понимаешь? Твой дедушка, самый близкий нам обоим человек. Наша судьба даст о себе знать через его посредство – или через ничье.
– Самый близкий нам обоим, – медленно повторил он, задрав голову к верхушкам деревьев. – Твой оракул, а ты не слышала от него ни единого слова. – Тут вдруг он ее поцеловал. Стефани отвечала с таким жаром, словно боялась его потерять. Она не преминула известить его об этом, не опасаясь никаких сюрпризов, если б, к примеру, в пустой аллее задвигалось что-нибудь иное, нежели листья, свет, ранние тени. Дивные птичьи голоса во время их поцелуя зазвучали доверительно и замерли. Когда они оторвались друг от друга, утро показалось ими нетронутым и нежным.
– Я хочу повернуть назад, – сказала она.
– Ты пустишь меня одного? И получится, что Балтазар напрасно тебя дожидался?
Стефани:
– Мы бы зря напугали его своими драматическими физиономиями. Ибо он счел бы нас чрезмерно стремящимися к действию, а час – мало подобающим.
Андре:
– Он больше не пугается.
Стефани:
– Но если старик все же напугается? Мы ведь уже выражали это опасение. А теперь повторяемся, потому что трамвая все нет и нет.
– К счастью, – сказал он и хотел еще раз поцеловать ее. Но тут вагон как раз подъехал, возникнув прямиком из древесных крон, потому что, если глядеть вдаль, они клонились вниз и смыкались.
Кожаные сиденья пришли из времен, когда еще существовала кожа, и соответственно поистерлись, но вознаграждала их расстановка – все лицом по движению, с проходом посредине, в каждом ряду по два сиденья.
– Очень удобно, – сказал Андре кондуктору, протягивая ему чаевые. Так он поступил бы в любом случае, но заговаривать с ним не стал бы. За это его, впрочем, тотчас вознаградили.
– Слишком удобно, – сказал кондуктор. – Таких вагонов уже не строят.
Стефани и Андре переглянулись: они решили по дороге хранить молчание. Хотя вообще-то стук колес заглушил бы их голоса, а пассажиров пока было немного. Но в пригороде все изменилось.
Достигнув того места, откуда им надо было свернуть, они вышли из вагона, единственные пассажиры. Машина, прибывшая из того же направления, ждала, когда трамвай снова тронется. Они никоим образом не опознали предмет, доставивший их ночью, но шофер засигналил и сигналил до тех пор, пока они не обернулись к нему.
– Je klaxonne à en perdre haleine. C'est bien vous qui chantez: pourquoi me réveiller au souffle du printemps[162]. А вы спите прямо как влюбленные.
– У нас встреча, – объяснили они. – А вы? Какое у вас важное свидание?
– Меня никто не ждет.
– Нас, вообще-то говоря, тоже нет.
– Un homme averti en vaut deux[163], а человек, которого не предостерегли, и половины не стоит.
– Вы уверены в себе. – Так он и выглядел: трезвый, подтянутый, в отличной форме.
Он поспешил уехать. Отъезжая, сказал:
– Еще до ленча все мы будем богаты и счастливы.
– Жалко его, – промолвили они, уже обратясь к старому городу. – Его талант на счастье бросается в глаза; но он еще недостаточно сосредоточен на идее разбогатеть.
– Мы застанем его за завтраком. – Андре подразумевал Балтазара. Да и кого еще он мог подразумевать на улице, которая вдруг стала тенистой и пустынной. Они шли под нависшими крышами, между низко прорезанными окнами – не хочешь, да заглянешь. Какая-то занавеска была сдвинута в сторону, ребячливого вида девушка улыбнулась им – сюрприз.
– Все будет по-другому, – сказала Стефани. Он ощутил в ней тревогу.
– То, что нам не понравилось, можно выразить словами, это была его орденская лента, – возразил он.
Стефани:
– Это не шутка. Орден сделал его для света предметом вожделений, вовлекал его в сцены, от участия в которых он всегда уклонялся.
Андре:
– Он вышел из своей библиотеки очень усталым.
Чего ради он нацепил орден?
Стефани:
– Чтобы сразу, пусть в одном пункте, стать вровень с тем светом, который его принимал. Он хотел быть не менее тщеславным, чем они. Но, к сожалению, для него этим не кончилось.
Андре:
– Впечатления после длительной загробной жизни…
Стефани, настойчиво:
– Мы застанем его за завтраком, и вполне здоровым.
Андре, раздумчиво:
– Это была погрешность в диете. Слишком много людей сразу. Он уже отвык. Старый человек, который больше не выходит, посмеивается над нами, я думаю. Беда, если он узнает новости. Его знание о человеке, которое он считал полным, покинет его. Он испугается – а ведь ему девяносто.
Стефани:
– Он был мудр.
Андре:
– Был?
Стефани, растерянно:
