– Очень странно, что она сопротивлялась, – шепнул Андре на ухо Стефани, – обычно она безропотно сидит под замком ровно столько, сколько ему нужно. – Подняв голову, он спросил: – Сколько с тех пор прошло времени? Еда у тебя есть? Да сбрось же, наконец, ключ.
– Я держу здесь на всякий случай хлеб и кофе. А ключи от дома он у меня отобрал, он был такой сильный. – Это было сказано с гордостью, но не без дрожи. – И потом ты забыл про большой засов.
– Тогда остается только одно, – сказал он, адресуясь на сей раз и вверх, и вниз.
Сверху прошелестело:
– Беседка в саду, как раньше, когда ты был маленький. – После этих слов голова старушки исчезла в полном смятении, как казалось, и к тому же оттуда вроде бы раздалось всхлипывание.
– Она снова сказала мне «ты», как ребенку. Что здесь произошло?
– Мы должны войти. – Стефани пожала его локоть, и он тотчас успокоился. Не говоря ни слова, повел ее за угол дома, сбоку и сзади улочки прогибались к середине, как сточные канавы. Им пришлось идти гуськом из-за потоков воды, а еще потому, что редкие дома здесь стояли вплотную друг к другу. Лишь голые стены, часто треснувшие, да изредка наверху слепое окно. Дорога для мальчишек и для воров, подумала Стефани.
А сказала она:
– По-моему, мы пришли.
Потому что дальше пути не было. Тупичок под острым углом упирался в каменную стену, а угол весь был заполнен каменной осыпью и колючим кустарником, не говоря уже о прочем мусоре. Обратная сторона стены принадлежала, возможно, какому-нибудь сараю. Андре использовал как ступеньки узловатые корни, чувствовался старый навык, потом он перелез через стену и открыл калитку изнутри – настолько это все было просто. Обмотав руку носовым платком, он раздвинул колючие заросли, которые, как мнилось, делали вход укрытым от всех и всего в давно забытые времена.
– Спереди дом так укреплен, а здесь так беззащитен? – с сомнением в голосе спросила она.
– Верно, – ответил он, – идем.
Ее робость при виде шипов предоставила ему возможность, которой он ждал.
– Или лучше не ходи, – попросил он, исполненный внезапно возникшего страха. Страха перед чем? Что она может порвать платье?
– Бросить тебя одного? – недоверчиво спросила она. – Ты это всерьез?
Она сама принялась за дело, раздвинула сухие ветки и незримой прошла сквозь них.
– А вот и я. – Она улыбнулась. Но вздумай она сказать «Довольно, ни шагу дальше!», ее лицо побледнело бы куда меньше и ей не пришлось бы бороться со слезами. Она без слов призналась в своем страхе, она уткнулась лицом ему в плечо. Когда он потом его поднял и поцелуями осушил влагу с ее глаз, она вздохнула и спросила, будто очнувшись: – Где я?
И он тотчас заговорил, бегло и словно заученно:
– Ты сейчас удивишься. Ты находишься в Павильоне любви старого Балтазара, который некогда был молод! Взгляни, вот мутное зеркало, и нарисованные на нем птицы тоже не дают больше блеска, но одно нажатие сзади – и мы оказываемся внутри. Вот как все просто, – повторил он. – Представь себе, некий скряга охраняет себя и свои сокровища с помощью всяких обманок и самострелов, а одно-единственное место оставляет без охраны. Ты спросишь почему? Да потому что Павильон любви уже давно отслужил свою службу, он просто забыл про него.
– Я и не ожидала таких приключений, – сказала она, желая подбодрить себя. На деле она ожидала куда больше. С какой готовностью он давал ей время оглядеться по сторонам. На консолях по закругленным углам стояли плошки с молоком. Софа, некогда пышная, а теперь тощая, была завалена батареей пустых бутылок. Напоминание о чревоугодии призраков.
Он прокомментировал:
– Старая Ирена использует ее как кладовку. Но во время оно, в пору цветения, ей и самой неплохо лежалось на этой тахте. Кое-кто мог бы сие подтвердить. Но не станет. – Все это тихо, следуя за ней. Она рассмотрела оба окна. Одно против другого, они красиво выступали из закругленных выцветших стен. Вместо оконных рам были изящные колонки, обвитые мелкоформатными богами любви, безмолвно скорбевшими об утраченной молодости.
Но это не помогло ни им, ни непрошеной наблюдательнице. Она указала наружу:
– Лопата. Похоже на могилу.
– Возможно, Ирена хотела похоронить свою кошку или хотела, а потом ее просто выбросила. Срок, отмеренный для скорби, истек. А дверь тебя не интересует?
Она пожала плечами.
– За дверью стена, если только не черная ночь. Нет, больше не хочу. – Она явно нервничала.
– Не бойся, – попросил он, – не то мне придется изображать превосходство, а это не к лицу ни тебе, ни мне. – Он нарочито избегал всего, что могло бы показаться защитой от воображаемой опасности – рука помощи или наставление: держись сзади! Не говоря ни слова, он показал ей, как узкая трибуна, заканчивающаяся дверью, умышленно перебивала окружность стены.
– Всем кажется, что все вполне естественно, что она просто-напросто ведет наружу, – сказал он, но дверь, которую он толкнул, не поддалась.
