– Видишь, как все просто, – сказала на сей раз Стефани и рассмеялась. Почему на нежно-желтом лаке этой никуда не ведущей двери красовался скелет, который держал в объятиях голую женщину? – Театральные эффекты, – заметила она, – je соmmеnce à les connaître[164].
– Могу только приветствовать. – Он откинул какую-то дощечку, которую трудно было углядеть на потрескавшемся лаке, просунул руку внутрь и устранил некое препятствие. – Ребячество, – продолжал он, – я вспомнил, как тот же самый фокус заставлял меня попотеть десять лет назад.
Дверь широко распахнулась, за нею ничего не видно, приглашающий жест его руки.
– Ты иди первой. Я успею схватить тебя за бедра, если ты поскользнешься. Но это не причина. Здесь мы переждем, покуда тьма посветлеет. – Уже загодя он обхватил ее талию, словно опасаясь неверных шагов.
Она почувствовала, как сзади по ее шее бегают медленные, нежные поцелуи, не столько живое прикосновение, сколько поцелуй мечты.
В это мгновение Стефани перестала тревожиться о том, куда она попала. «Непреодолимые препятствия кажутся грозными, если допустить, что сама ты стоишь в остатках света, падающих из садового павильона, и потому представляешь собой легкую цель. Нет, я прижалась к Андре, я чувствую, как он дышит и не ведает страха. Вероятно, страх – это особое состояние плоти. Она испытывает страх, когда не ведает желаний. Желание же, которое мы назовем любовью, достаточно сильно, чтобы женщина, изображенная на двери, позволяла скелету обнимать себя, пренебрегая опасностью. Собственная плоть опадет с костей, но ее это не смущает – так велико ее желание. Нет, страх не присущ полной желания плоти».
«Философия первой секретарши президента над всеми консервами», – подумала она про себя. Другое, более конкретное, она предоставила высказывать своему спутнику, или – если он пожелает – его рукам. Неся – или ведя, – он снова залучит ее по другую сторону желтой двери, а там уж дела пойдут своим ходом. Кто из них – он или она – будет сбрасывать бутылки с тахты? Оба – чтоб быть при деле в течение той минуты, которая может все испортить.
Она отстранила его руку.
– Мы ведь не за этим сюда пришли. К сожалению, – честно добавила она, чем изменила его намерения. Он указал вперед, в темноту, уже отчасти рассеявшуюся.
– Вот этого быть не должно, – пробормотал он, и по касанию его руки она почувствовала, что он напуган.
Ей не пришлось напрягать зрение. Занятая другим, она до сих пор ни на что не обращала внимания, впрочем, теперь место действия не вызывало никаких сомнений. С другой стороны сочился слабый свет – от входной двери. Здесь же над ними нависала лестница, широкая, медленная лестница, своей массой она приглушила бы даже яркий дневной свет. Стефани повторила:
– Этого быть не должно? Чтобы шкаф был отодвинут от стены? – Она подошла поближе, и он ее не удерживал. – Но это вовсе не шкаф. Стена открыта сама по себе. А за ней – ступени.
– Опять театральные эффекты, – сказал он беззлобно. – Tu commences à les connâitre[165].
Он сохранял четыре-пять шагов расстояния между ними, которые должны были ее успокоить касательно всех возможных открытий.
– Не имеет смысла. – Это должно было прозвучать равнодушно. – В просторном старом доме есть свои погреба, возможно, даже в несколько этажей, и что самое смешное, им нет конца либо никто не знает, где этот конец.
– Даже он сам? – спросила она глубоким, низким голосом, что-то среднее между меццо-сопрано и контральто, как определил достойный сын Артура. Такой голос у нее бывает, когда она примиряется с невероятным. Вот по этой-то причине он и отбросил осторожность. Два шага – вместо четырех, – и он очутился рядом.
– Надо поглядеть, где он, – решил Андре.
– Я тоже хотела это сказать. – Она держалась столь же деловито. С чувством удовлетворения каждый демонстрировал обретенную твердость духа, решив сохранить ее подольше. Он сказал, чтобы она спускалась первой. Она же остановилась, когда перестала различать, куда ставить ногу.
– Ты что?
– Я ищу механизм. Шкаф должен вернуться на прежнее место.
– Зачем? Ты говоришь так, словно читаешь надпись.
Зачем, спрашивается. Затем, что Балтазар совершил после обеда точно такое же движение – это было вчера, неужели вчера? – а пьяный Андре позабыл про него.
– Зачем, спрашивается, – повторил он, – если хранитель винных погребов не затворяет за собой двери – значит, он там или… завтракает, – запоздало добавил он.
– Он внизу, – произнес ее альт.
– Стефани, у тебя есть зажигалка? На этом месте он вчера засветил лампочку.
– Зажигалка? – Пожатие плеч он не мог увидеть, но мог услышать по ее тону. – Я предпочитаю спички.
– Само собой. И как это мне пришел в голову предмет надежных времен? Когда сам он ни разу не изменил спичкам. Теперь лампочка. Прошу.
Но когда спичкой чиркнули, «прошу» не помогло, каменные шероховатые стены до такой степени громоздили одну тень на другую, что любая лампочка затерялась бы в подобном окружении.
