На это Стефани могла уже и не отвечать: они были внизу. И вместо того чтобы довериться поддержке Андре, она сама повела его. Ее рука неосознанным для нее сжатием его руки указывала направление: но разве и его рука не делала то же? Без размышлений избрав правильный путь, умные детки пересекли пустое пространство перед бочками. Ничто не поддавалось обзору в такой степени, как их первый ряд. Одинаковая высота, одинаковое расстояние, успокоительный вид, назначение, не вызывающее вопросов.
То, что находилось позади, внушало меньше доверия, но именно потому и притягивало. Вообще же там обнаруживались пустоты, как и положено в больших погребах, чтобы винодел мог беспрепятственно между ними передвигаться. В центре этого двойного вала оставалось довольно места для больших застолий, если выпивохи надумают обосноваться прямо здесь. Пока все ладно, вот только Андре припомнил: дед отнюдь не зазывал его внутрь, когда хотел угостить вином. Скорее напротив, вино доставал сам Балтазар, оно текло не из бочки, а из кувшина, стоявшего на полу, и дед не желал, чтобы его при этом видели.
Вчерашняя сцена во всей отчетливости встала перед глазами Андре. Краткого мгновения хватило, чтобы обнявшаяся парочка в полном согласии со своими тайными мыслями оставила позади первый ряд бочек, едва ли утруждая себя сомнениями, но и не владея покамест истиной. За четверть минуты юный Андре еще раз явственно увидел того старого карлика – карлик из-за уменьшения роста, если глядеть сверху вниз, с лестницы.
Он был убежден, что забыл его, но мог бы сейчас нарисовать по памяти. Грубая куртка, задравшаяся сзади, когда он ощупывал надежные клепки, заключавшие в себе его сокровище – благородную лозу, что трудилась в бочках до совершенной зрелости. Наклонясь вперед, грозно прислушиваясь, карлик поглядывал на зрителя, и плечи его покрывала паутина и пыль. Все, все можно было нарисовать.
Но стоп, что это здесь лежит? Парочка, еще не успев ни о чем уговориться, остановилась, ибо здесь происходило нечто за пределами всяких ожиданий. Стоп! Там лежит незнакомый человек. По ту сторону первого ряда бочек он не был виден. Случайный человек, которого никто не ожидал, не может лежать продуманно, как этот, недозволенный – тоже. Когда судьба настигнет такого в потайном погребе, многое зависит от его поведения. Этот же поистине мирно спит заслуженным сном.
Слабый свет, пробивающийся сверху, теряется в тенях пузатых валов вокруг спящего. Бледно озаряет сложенные руки. Голова закинута назад, грудь, напротив, приподнята с помощью подушки, поддерживающей спину. Подушка эта там и сям проблескивает из-под темных одежд лежащего. Но одежды эти суть одежды слуги, и притом невысокого ранга.
Парочка без слов обсудила, в каком порядке они будут удостовериваться: руки, которые не то молятся, не то отдаются, убогое одеяние, покамест не видное им лицо. Но тут от замешательства они случайно толкнули тело, подстилка зазвенела, сотрясенная, но не слишком, и к их ногам выкатилась золотая монета. Взглянула на них и засверкала.
– И снова мой единственный золотой – сказал бы я, не будь мне стыдно. Разумеется, их много. Разумеется, все бочки полны золотом.
Он говорил, потому что дальше нельзя было молчать и прибегать к уверткам. Мертвый требовал чистой правды.
Стефани, как и Андре, исполнила его волю.
– Поглядим на его лицо. Мы оба сразу поняли, кто это такой.
– Хоть он и оделся собственным слугой, как одевался в жизни.
– На кучке золота и в ливрее – так устроил себе ложе твой престранный предок, чтобы умереть.
– Умышленно? – спросил потомок, томимый стыдом. Несмотря на все сопутствующие обстоятельства, старик не должен был изображать музейный экспонат. Устроить напоследок инсценировку – этого только не хватало. Между тем Андре сгребает золото от спины к голове, теперь голова приподнята и лицо открыто. Оба склоняются к нему.
Это покой. Как всегда – это покой, и более ничего. Не ищи на приоткрытых губах следы последних слов! Не влагай ничего в черты, замкнутые состоявшимся избавлением. Ты еще стоишь над ним, ты еще вглядываешься, но он уже один. Он так совершенно наедине с самим собой, словно вообще никогда не жил. Это и есть небытие. Бездна мысли.
У обоих тяжело на сердце. Растроганность они тоже испытывают, но больше – смущение. Как можно умереть! Допустим, человек должен умереть. Но здесь? Но в такой позиции? Она, с умыслом или без, драматургически настроена на один этот момент. Ну а потом? Все это было. Все это есть в лице, которое перестало быть лицом, на нем свет покоя, окончательного умиротворения, дарованного счастья, не подлежащего отмене. Так сей человек не выглядел никогда. Небывалое глядит на тебя, оно хотело бы, если б могло, предупредить, что ты живешь напрасно. Вот причина, по которой юный Андре разразился слезами.
