Его Стефани сострадала мертвому Балтазару, который, должно быть, пережил много заблуждений. Хочет предупредить других, а сам-то лежит – на чем? На кучке золота и в ливрее. Она обвила руками своего Андре, она прижала его губы к своей шее, покуда не смолкли причитания. И тогда она заговорила:
– При всей своей мудрости Балтазар был и порочен.
– Если поглядеть, как он лежит? Это ты хочешь сказать?
– Скажи сам! Почему обязательно я?
На этом она остановилась, он не мог понять причины, взглянул и увидел, что у нее тоже заплаканное лицо. И поскольку каждая сторона уже слишком много открыла другой, они больше не стеснялись броситься друг другу на грудь и смешать потоки слез.
– Я его только один раз видела и ни разу с ним не разговаривала, – причитала Стефани.
– Он тебя любил, я знаю.
– Я тоже. И он, в свою очередь, знал, что он для меня значит. Не то разве стал бы он поджидать здесь нас обоих?
– Твоя правда, он поджидал нас.
– И теперь обратится к нам, – сказала она, напугав Андре. Понял он ее лишь тогда, когда из-под сложенных рук усопшего она извлекла лист бумаги. Множество больших листов, скомканных в один большой ком. Будучи развернуты, они обнаруживают надрывы от ногтей и пятна, но какие пятна? Смертного пота. Он боролся, поняли оба, но и в борьбе сохранил умиротворенную позу. Так важно казалось ему ничем не замутить для нас свой прощальный привет.
Когда девушка взяла письмо и начала разглаживать, руки у нее задрожали. Юноша же подумал: «До чего увлекательна моя прелестная подружка». И если Балтазар бился об заклад, что будет здесь главным действующим лицом, он проиграл пари.
Стефани увидела послание, которое так и хочется назвать «с другого берега», начала читать, покраснела. И передала Андре:
– Ты разбираешь его почерк? Не думаю, что он всегда был так же неразборчив.
Он понял: она уклонялась не от почерка, который был хоть и старомоден, но достаточно тверд. Она не хотела прочесть строки, которыми Балтазар начинал свое письмо. Вот что он сказал и вот что повторил его внук:
– «Любимая моя Стефани! Так я без сомнения назвал бы тебя еще пятьдесят лет назад, и ты бы дала своему возлюбленному осязаемое право на это слово, прежде чем оно будет произнесено. Сперва полюбить, а потом и гордиться вслух. Это я пожелал бы твоему Андре, которому ты, конечно, пожелаешь того же. Впрочем, вам обоим придется нелегко, и меня это вполне устраивает, ибо я ревнив».
С удивлением преподнеся это, Андре от всей души рассмеялся. Он взобрался на бочку в головах у покойника, одновременно воздав ему почести:
– Он был истинно талантлив, я всегда это чувствовал. Лишь бы он оставил нам только свои мемуары.
На бочке и болтая ногами – за этим сама собой последовала сигарета.
– Тебе тоже? – спросил молодой человек, после чего за ногу и за руку поднял свою girl[168] к себе на бочку. Портсигар, хоть и помятый, но из чистого золота, она сунула ему не в нагрудный карман, а под рубашку. Ее теплая рука замешкалась у него на груди. Он не придумал ничего лучше, как положить свою на ее обнаженное бедро, чтобы не зря она задирала юбку, когда лезла к нему на бочку.
– Наш Балтазар был сладострастный тип, – констатировал он тем решительней, чем более открытым был вопрос. И она действительно отозвалась:
– Посмотрим дальше. Мы остановились на том, что он ревнив.
«Телесная неуверенность вдруг отпала, и этим мы обязаны ему. Но его манера не совсем приятна. А мы?» Чтобы доказать свою непринужденность, они, как могли, сблизили лица, глаза – в глаза. Было различимо каждое подрагивание век, вот не надо только выдувать дым друг другу в лицо и вообще сидеть в облаке.
Истина же в том, что оба стыдились, он – потому, что был заслонен полным жизненных сил Балтазаром, пусть даже единственно в этот критический миг. Она, отрицать трудно, не отвергает притязания мертвого, которому с тем же успехом могло быть и двадцать лет. То, что покоится здесь, на золоте и в ливрее, принадлежит отзвучавшим десятилетиям. Оживился же он, о чем и сообщает, как соискатель ее плоти. Рука на ее бедре. Она отводит эту руку.
– Ты дальше читать будешь? – приказным голосом спрашивает она, немилосердно барабаня каблуками по бочке, которая, кстати сказать, отвечает звоном. Он повинуется.
– «По сути дела, к тебе обращается Андре», – читает он дальше, останавливается сразу и с досадой повторяет: – «По сути дела, к тебе обращается Андре».
– Ты все выдумываешь! – Она снова обвивается вокруг него и начинает читать вместе с ним. Все так и написано, и тот, о ком идет речь, вынужден сам произнести:
– «Я вместо него произношу слово, которое представляется ему более смелым, чем поступок. Мне это уже ничего не стоит. Тем самым, пройдя проверку, я доказал, что вижу его насквозь, как самого себя. Восприняв мое последнее состояние как состояние мертвеца и мои первые слова как бесстыдство, он залезет на бочку, и ты тоже; и оба вы закурите, что в мое время в соседстве с мертвецами почиталось верхом неприличия; он будет жадно касаться тебя, с чем до сих пор мешкал. Другие, те, что до него, проявляли большую торопливость, и ты тоже».
