Последнее соображение заставило читающего просто-напросто умолкнуть. До сих пор он лишь запинался, когда у него не поспевал язык.
Стефани сказала:
– Ты слишком примитивно определил его как сладострастного старца. – Она говорила тоном нежного упрека, вместо того чтобы оправдываться в той мере, в какой разоблачение касалось ее самой. Уже потом она добавила: – Он хорошо нас видел.
Андре, довольный тем, что оказался не единственной мишенью:
– На удивление хорошо, и почему только нас? Я согласен, он изрядно нас перепугал. Ты, может, и не знаешь, но сигареты мы бросили, а наши руки еще ранее оторвались от тех приятных местечек, где они лежали. Ну и силен ревнивый Балтазар! Когда он говорит, что другие, до меня, проявляли большую торопливость, я ему не перечу, во-первых, из почтения, далее потому, что никто никогда не должен оспаривать, будто он не первый и не единственный. Высокомерие – первый шаг к падению.
Стефани:
– Do уоu reallу think so?[169] Это была самая длинная из твоих речей. И ради нее ты приостановил свои действия. Ты хотел действовать не от себя, ты хотел действовать от его лица.
Андре подхватывает:
– Он на редкость хорошо видел, и разве только нас? Попробуй допустить, что он разоблачал, как нас, и другие группы, и других людей, не важно, был он прав или ошибался, во всяком случае, с той же цинической наглядностью; и для них тоже предсказывал, как они будут вести себя на решающих поворотах своего романа! В его библиотеке мы наверняка найдем целый ряд рукописей, достойных внимания и переплетенных в сафьян, расставленных по порядку и не предназначенных для потомков.
Стефани:
– Ничего мы не найдем. Читай дальше.
Балтазар:
«Я был слишком горд, чтобы заниматься приличной работой, да и всякой другой тоже. Мой внук Андре меня поймет, он ведь любит тот же тип женщин, а это определяет все остальное. Он тоже предпочитает предаваться праздности, и не то чтобы из лени, он всего лишь считает глупым увековечивать себя таким способом, а простое зарабатывание денег представляется ему отвратным. Но насущный хлеб, дети мои, не может быть отвратен».
Стефани:
– Он становится дидактичен.
Андре:
– Он становится социален.
Балтазар:
«Что до меня, то я был избавлен от забот без всякой в том заслуги. Кажется, весь мир на пари решил выяснить, до какой степени может обогатить меня, если задастся такой целью. Не спорю, времена для этого были самые подходящие. Такие времена больше не повторятся. Век имел целый набор прелестных грехов, вот и меня он поощрял выдумывать нечто подобное».
Стефани повторяет свое подтвержденное этими словами мнение:
– Греховный и мудрый.
Андре:
– Мне уже давно было подозрительно, что может скрываться за позой мудреца. Именно из-за этого я испытывал страх, находясь рядом с ним. Я думаю, дело было в его торжественности.
Стефани:
– Давай лучше послушаем про темный пункт в его жизни.
Балтазар:
«Я лишь тогда начал по-настоящему радоваться жизни, когда смог припрятать свое золото и разыгрывать бедняка. Никто даже и не догадывался, как все обстоит на самом деле. Да, любимая моя Стефани, чтоб не забыть: ты должна вознаградить Ирену. Не хвати через край, но, во всяком случае, она кормила меня, неблагодарного побирушку».
Андре:
– Хорошо сказано: «не хвати через край». Из каких доходов ты будешь ее вознаграждать?
Балтазар, устами Стефани, заглянувшей в письмо:
– «Вот уже много лет эта добрая душа безропотно несет расходы по моим…» – Словно в насмешку именно здесь надлежало перевернуть страницу. – «…Моим оргиям».
Андре:
– То, что поглощала эта публика с кладбища? Не возражаю.
Стефани:
– Публика с кладбища? Ах да, это из тех невероятностей, которые выпали вчера на твою долю и которые ты скрыл от меня. Давай сюда! Я буду сама читать.
Речет Балтазар:
«Все это не столь значительные сопутствующие явления, мое общение с мертвецами и тому подобное. Просто мне надлежало самому быть мертвецом, чтобы от века до века единолично распоряжаться своим золотом и совершать с ним всякое непотребство».
Андре восхищенно:
– Как лихо ты перешагнула через неприятное слово. Честно говоря, в конце концов все сходит на нет, и мы приемлем все как есть. Ты взгляни только на слугу, на Непомука, так его звали. Смиренные руки, на лице покой, до двух сосчитать не может, а теперь дальше, в непотребство.
Балтазар непорочными устами Стефани:
– Да будет вам известно, что моя праздность кончалась, едва я обзаводился пороком. Порок требует много времени. И отринуть его труднее, чем трезвую стезю добродетели, вот почему я и дожил до девяноста. И всякий раз, когда на меня находило, я навещал свой винный погреб как венерин холм, что, впрочем, ни о чем не говорит. Ты этого никак не можешь знать, а твой бедный Андре и подавно, так знай же: все бочки до краев полны золотом.
Андре:
– Три восклицательных знака.
Стефани:
– Ради неожиданной новости. Бедный Балтазар.
Балтазар:
«Я выпустил на волю мое зарытое сокровище, сам растянулся на нем, а уж оттуда дама по имени Вечность унесла на своих пышных струящихся телесах своего бессмертного любовника».
Андре:
