– Бодлер выразил бы это куда красивее. Но разве ложем для бессмертной любви можно избрать кучу золотых монет? В конце концов, его дама – это не более как скупость.
Балтазар, точно отреагировав:
«Жадность считают низким пороком, некогда и я поддался этому заблуждению. На деле же ни один порок не бывает низок, хотя бы уже потому, что каждый из них окрашен эротикой. Поскольку я обращаюсь к двум влюбленным, вы меня поймете».
Андре:
– Лишь отдаленно, как аборигена черных континентов, если бы таковые еще существовали.
Стефани, почтительно:
– Не мешай его заблуждениям. Тот, кто лежит здесь, взял ответственность на себя.
Балтазар:
«Счастье? Был ли я счастлив? Скупость, уж давайте останемся при этом наименовании, возносила меня над самим собой; для вида хочу думать, что она делала меня мудрым. Я становился все более почтенным и совершенно одиноким. А вот счастливым ли? Для этого мое наслаждение требовало слишком много сил, и не только оно само, но и усилия, которых оно от меня требовало. Андре видел меня в моей рабочей одежде. Объяснить себе причину он не мог, тем более что был пьян, а я всего лишь минутой ранее был покойный тайный советник».
У Андре сделалось серьезное лицо, и выражение его уже не менялось.
– Вот теперь я нарисовал бы его по памяти в унылой арестантской робе и в ракурсе, который делает его карликом. Бедный Непомук еще благороден, зато Балтазар был жалок, хоть и опасен.
Балтазар:
«Я лопатой пересыпал мое золото обратно в бочки, чтобы винный погреб так и оставался винным погребом, и ни по какой другой причине. Я почти не боялся разоблачения, я работал лопатой как раз в меру того удовольствия, которое изматывало меня не только физически. Нет, за каждым из таких сеансов неизбежно следовало отвращение. Порок возвышает своего адепта – и унижает его. Он единственный стоит жизни. Эту истину я принимал всей душой, покуда мерзкая одежда липла к моему мокрому телу и я ощущал собственный запах. Утешением мне служило то, что я уже отошел в вечность, со своим золотом – в вечность».
Стефани:
– А теперь я представляю его себе кавалером ордена Почетного легиона. Он мог бы жить легче.
Андре:
– У него оставалось то утешение, что он уже не живой. Все лишь сон.
Балтазар:
«Я час за часом работал лопатой. Каждую лопату золота на одиннадцать с половиной фунтов – в одну бочку входило девяносто восемь лопат – я поднимал до скрытого от глаз отверстия на высоту два метра или, если быть точным, два двадцать. Я измерял расход времени и сил. Я освоился с физическим трудом. Я готов был поклясться, словно какой-нибудь каменотес или прокладыватель каналов, что всякий, кому этот труд незнаком, предается праздности. Сколько трудов, чтобы сохранить холеные руки, дабы они, pauvres mains déchues et avilies[170], меня не выдали. Под конец я выбирался из погреба, но был способен к этому лишь потому, что уже лишился возраста и вошел в безвременность. Человек в моем земном возрасте и состоянии никогда бы того не совершил».
Андре, с усилием:
– Как подумаю, что не знал его – о, ничуть и ни в чем, что держал в руках главный ключ – и не видел его! Так наверняка бывает с каждым отдельным человеком, о котором я берусь судить. Вечно судить – и никогда не знать по-настоящему, впору самому вытянуться возле того места, где лежит слуга Непомук.
Стефани наблюдала его отчаяние и одновременно пробегала глазами абзац письма, то и другое – нахмурив брови. Она сжала его руку, чтобы вернуть к себе: пусть читает вместе с ней. В это мгновение оба сознают, что уже не сидят на своей бочке, а стоят. Друг против друга, спиной к соседней бочке. Отсюда они видят покойника почти вровень с собой, он становится очень близок и совершенно непонятен. Оба не разговаривают, читают про себя, а слово предоставляют ему.
Балтазар:
«И как мне снова пришлось ожить – на одну ночь! Может, потому, что мне исполнилось девяносто, причина неясная, мне самому она покамест недостаточно неясна. Я держусь за еще более темное, каким для меня являетесь вы. Вы, и только вы, побудили меня явиться на этот великосветский прием, а потом умереть. Не терзайте себя из-за этого угрызениями совести, посоветовал бы я слабым юнцам. Вы же много сильнее, чем думаете».
Стефани, долго молчавшая:
– Перевести дыхание!
Андре, целуя ее:
– Самое трудное еще впереди.
Балтазар:
«На приеме я увидел своего нотариуса, прихватил его с собой и составил завещание – две простых фразы. Он хранит его, чтобы предоставить в твое распоряжение, Стефани. Все, чем я владею, мой дом и винный погреб, я завещаю тебе одной, о моя последняя возлюбленная. Ты можешь вступить во владение; ибо я люблю тебя больше, чем золото, которое меня покинуло, – не то как бы я мог с ним теперь расстаться. Слава богу, мне больше не надо работать лопатой».
Андре:
– Du sublime…[171]
Стефани:
– …аu ridicule[172].
Но лица растерянны.
Балтазар:
