«Я сознательно пишу это своей наследнице, а не своему лишенному наследства внуку. Не то вышло бы, будто я пишу себе двадцатилетнему, да и золото я тогда оставил бы своему бывшему подобию, а подобие не знало бы, что ему с ним делать и, вне всякого сомнения, совершило бы те мои глупости, на которые я так и не решился. Ты же, которую он любит за меня, точно знаешь, какого обращения требует золото».
Они переглядываются. О чем это он?
Андре:
– Еще что-нибудь?
Стефани:
– Он свидетельствует тебе свое почтение.
Андре:
– Трогательно.
Он освобождает место. Три шага, он возвращается назад.
Стефани:
– Послушай внимательно, что он дает тебе с собой на дорогу.
Она говорит – вслед за автором – красивым меццо-сопрано.
Балтазар:
«Пусть твой голос доведет до сведения Андре, что он вполне может остаться моим почитателем и сохранять дистанцию. Даже признания, подобные этому, не отменяют ни чуждости иного бытия, ни разделяющих нас семидесяти лет».
Андре:
– Как же так, тайный советник? J'abonde dans votre sense[173]. Дедушка! Не будь этой дистанции, я поцеловал бы вашу руку, которая так много поработала лопатой.
Балтазар:
«Твой Андре, при своих хороших задатках, уже сейчас чувствует, что я вовсе не поступаю с ним несправедливо, ибо из моих рук он получает самое лучшее – тебя, Стефани. Твое золото дает его совести множество поводов затянуть ваше дело. Я подразумеваю осуществленную любовь. Но я полагаюсь на тебя. К твоему и его счастью, ты никогда не будешь мудрой и всегда – разумной».
Андре:
– Вот и все. А как он подписался?
Стефани:
– Смешно. Он подписался: Непомук.
Андре:
– А почему, остается неясным, как и все остальное. Но тут еще кое-что написано поперек, послесловие, несколько послесловий, не слишком добрый знак, учитывая довольство собой и достойное успокоение.
Балтазар:
«Между тем я снова переоделся, на сей раз слугой. Между тайным советником при Почетном легионе и неотесанным работягой Непомук всегда занимал пристойную середину. Ему была неведома гордыня – ни гордыня праздного бездельника, которая, по сути, проистекает из смущения, ни отчаянная гордыня грязного работяги. Это реплика в сторону, ненужная, как и все остальное, ибо кому я пишу? Вам предстоит любить, мне – умереть. Заточенный в этот дом – и никакой перемены декораций, – я должен был, однако, чаще переодеваться, чем иной публичный лицедей. Вот и пойми, кто может!»
Андре:
– Во всяком случае, в его комнатах все двери постоянно были распахнуты настежь. Впечатление, производимое на зрителей, не оставляло его равнодушным.
Стефани:
– Ему было бы отрадно узнать, что он тщеславен, как обычный человек.
Андре:
– C'est pourtant si simple, mais on n'y pense pas[174], так пели в свое время.
Балтазар:
«Почему я перемещаюсь в роль этого тихого существа? Не только потому, что я меняю личность. Меньше чем за двадцать четыре часа у меня было три больших выхода. В первом я выступал как хлебосольный хозяин для призраков, а также их создатель. Во втором – как носитель орденской ленты; свет высмеял бы меня, будь он хоть немного сильней».
Андре:
– Красиво уходишь, тайный советник.
Балтазар:
«А третья сцена еще только должна быть сыграна, скоро помощник режиссера скомандует мой выход, вы уж простите меня, вы оба, вам придется вместе со мной участвовать в этой рискованной сцене».
Андре, немного помолчав:
– Неужели он не мог вычеркнуть эту рискованную сцену – ради тебя?
Стефани:
– С чего ты взял? Пусть даже она рискованная, зато последняя и разоблачает его.
Андре:
– Здесь, на сцене. А дитя человеческое должно оставаться замкнутым.
Стефани:
– И все же я хотела бы поцеловать ему руку, будь это по-прежнему его рука и сам он – еще здесь.
Андре:
– Я тоже.
Балтазар:
«Поблагодарите меня за то, что я в меру моих сил делаю эту рискованную сцену мягкой и терпимой. Вот я уже и слуга, твой слуга, Стефани. Всякий раз, перевоплощаясь в Непомука, я испытывал миг тихого умиротворения. Он и должен быть тем, кто смиренно растянется на кучке золота, не больше, чем нужно, чтобы и он выглядел приобщенным. А может, полный спокойствия и свободный от любопытства, он сочтет, что это и есть все наличное золото и что бочки пусты».
Андре:
– А вдруг он окажется прав? Это ведь тоже не исключено.
Стефани:
– Пошли.
Андре:
– А последнее ты хочешь от меня утаить.
Стефани:
– Нет, ничуть! Он говорит, что будет писать дальше, пока не настанет та тяжкая четверть часа. Он измеряет еще остающееся ему время так же точно, как ранее два метра двадцать – до втулки. Он знает, как долго еще он будет в силах проделать рассчитанный путь от своей библиотеки вниз – в свою могилу.
Андре видит, что одну фразу она от него все-таки скрыла. Ложное подозрение, просто она хочет, чтобы он прочел это своими глазами. Она покраснела и отвернула лицо. За лицом следует тело: ей не терпится. Он прочел фразу, и теперь ему тоже не терпится.
