Он ощущает силу, которой другого наделяет золото, и эта сила превосходит его собственную, возносит, и хранит, и владеет. Он подводит под Стефани обе руки, словно паланкин, он бегом выносит ее из первого подвала. На гладкой лестнице некоторое подобие остановки, но это не остановка. Это лишь вопрос: мы оглянемся или нет? Никто не задал его вслух, и никто не ответил. Sans retourner la tête[175], безмолвно решили они.
Паланкин, на котором она покоится, – Стефани полагает его прочным и надежным. Под темными сводами второго подвала оба проходят, ни за что не задев, и уже подавно не спотыкаются там, где он широк, неровен и обманчив. Слишком много падающих теней заманивают их в западню вместо единственно подобающего пути. Тут видно слабое мерцание лампадки на выступе стены.
Андре произнес слова, первые:
– Ты нас вела.
Она уже готова подняться с его рук; он этого не допускает. Они на свободе, медлительная лестница едва заметно поднимается в дом вместе с ними.
– Здесь веду я. – Это его второе слово.
Она закрыла глаза. Он вспоминает: Балтазар – они, притаясь, сидели вдвоем, снаружи мимо прошла Стефани, и Балтазар тогда сказал: «По лестнице, где ты бегал ребенком, она по ней никогда не ходила». Впрочем, не идет и теперь. Ее несет Андре. «Ты поведешь ее правильно», – рек Балтазар.
Она знает куда, хотя ни разу здесь не бывала. Голова ее еще глубже вдавилась в его грудь. Он ищет ее лицо, глаза у нее закрыты. Вот они открылись. Андре шатнуло, так сильно колотится его сердце.
Две минуты подряд занятые восторгами, которые сулили длительность несравненно большую, они без паузы повторили это же чувственное вознесение душ. Вернувшись к себе, протрезвясь на мгновение, то ли оба, то ли один из них сказал: «C'est joli les transports en commune»[176]. Женщина ли итожит свои главные радости при помощи шутки? В так называемом колонном зале почившего хозяина дома даже полдень выглядит сумрачным, при закрытых ставнях, опущенных шторах, не говоря уже о том, что и улица не солнечная.
Даже и шепот обеих особ, у которых столь неотложные дела, теряется под низким потолком, где господствует непропорционально крупная лепнина. Ангелочки прямо над ними весело предаются той же деятельности, которую столь серьезно воспринимают двое, что лежат на софе. Изогнутая в разные стороны софа, пышная, но жесткая, с набивкой из конского волоса, занимает, как известно, все расстояние между двумя круглыми столбиками натурального мрамора, которым это более или менее торжественное помещение и обязано своим наименованием «колонный зал». Лежать на горбатом диване неудобно, но есть иные причины, по которым лежать все-таки хорошо.
Верно, это и в самом деле сказала женщина, она продолжает говорить тем же тоном, скорее скептическим, но руки ее не выражают сомнений, они ласкают. Ее сузившиеся глаза мерцают влажным соблазном и убежденно о нем говорят. Остается под вопросом, много ли значат их слова. Не все они осторожны. А вот серьезны ли?
– Ты был очень порывист, – изрекла Стефани. – Еще немного, и ты бы прямо от дверей перекинул меня через стол. Допустим, мне еще только предстояло бы лишиться девственности, что Балтазар, впрочем, отрицает, – я бы ничего не заметила, так скоро все произошло.
Едва договорив, она крепко прижала его к себе, наложила на него оковы своей плоти, с точно той же страстью, какую высмеяла мгновение ранее. Да и он, вместо того чтобы поблагодарить за оказанную благосклонность, очень скоро полез с подковырками. Следовало отомстить за неудачную реплику о девственности – après coup[177], как он про себя отметил, не важно, была она слишком откровенна или просто ехидничала. Поэтому он промолвил:
– Тем самым я выполнил условие завещателя.
– Можешь взять свои вещи и уходить, – докончила она, хоть и с улыбкой, но чувствуя при этом, как ее от плеч и до колен охватывает холод: холодная и слабая, она даже встать не могла бы.
Но он не остановился на пути отмщения:
– Наш Балтазар тревожился о тебе, а мне он не доверял. Его последняя фраза, которую ты от меня скрыла, давала мне задание любить тебя незамедлительно. И назвал он именно эту софу. Предписание носит сугубо частный характер, нотариусу оно неизвестно. И однако по мысли наследователя ты наследуешь лишь тогда, когда я приму в этом участие. А я человек лояльный.
– Ты самое гнусное чудовище на свете. Ни одного из твоих предшественников я не считала способным на такую низость!
Ни одного! Так они по очереди упивались местью.
Возможно, он еще добавил бы к сказанному, что отрицаемая невинность – это тоже недурно, но она ли должна ему об этом сообщать. По счастью, он заметил ее бледность, ее скованные члены, которым грозила судорога, увидел ее лицо с выражением жалкой иронии, которая застыла на нем, пока его внезапно не залили слезы. И тут он сам разразился жалобным плачем.
– Прости меня! – лепетал он, едва владея своим языком.
