– Нет, это ты прости! – Ее тоже душили скорбь и отчаяние. Они понимали один другого лишь потому, что каждый понимал себя. Оба прислонились головой к жесткой спинке, глядели, как другой всхлипывает, снова заливались слезами и печалились о нем не меньше, чем о себе. Каждый касался кончиками пальцев лица другого, чтобы лучше с ним страдать, а не как обычно, чтобы им восторгаться. Но из страданий за несколько минут и слез снова родилось вожделение. В новом объятии они жалобно скулили и почти в унисон вздыхали от счастья.
«Вот так все бывает, – размышляли они, когда, испытав облегчение, лежали порознь и молчали. – В первый же день ссора, ложный шаг! – рассуждала каждая из двух голов, и одна голова угадывала, что думает другая. – Но раз мы любим, таков закон: мы не можем быть вечными друзьями». И чтобы ничего больше не видеть, каждый уткнул в другого свое милое лицо. Они взывали к снисхождению, они были поистине исполнены доброты, но исполнены из сочувствия, раскаяния и страха, что пережитое может вернуться.
А как же иначе? Ни один из них не считал себя способным полностью забыть или полностью поверить другому. Мысли одного: Стефани до Андре никого не любила. А может, да? А может, нет? Еще немного – и ему, сжимающему в объятиях ее тело, которое из-за него стало холодным и застывшим, это стало бы безразлично. Но как мучительно, как горько должно было при первом же раздоре подняться задавленное сомнение, а того пуще – при очередном, когда, пусть даже ненадолго, они и теперь стали чужими среди полного единения. И тогда остается сказать себе: я никогда ее не знал.
Мысли другой: вздор, как мог Андре любить Стефани, единственно следуя букве завещания? Еще ранним утром было решено то, чем они занимались теперь. У них просто не хватило сил удерживаться, при чем тут завещание. Стефани все это сознавала, но состояние ее, хоть и не столь острое, сулило опасность. Поручение мертвеца вторглось в их желания. Кому же они с той поры повинуются? Нельзя исключить, что в следующий раз, при очередном страстном смятении возлюбленного, Стефани полностью сохранит власть над собой, над своим дыханием и кровью, которые сейчас вышли из берегов, над ненавистью и смертью, которые грозят захватить сердце. Но поскольку она страдала более бурно, чем он, она более, чем он, исполнена решимости никогда больше не допускать, чтоб ее застали врасплох.
И она заговорила первой. Отмахнувшись от сознания, что не сможет сдержать слово, она пообещала ему: я больше никогда не причиню тебе боли, но и ты мне, пожалуйста, не причиняй. Ибо, конечно же, она была сильней, а потому и взяла грех на себя. Он страстно молил:
– У тебя не было другого!
– Послушай мое сердце! – потребовала она и положила его руку себе на грудь. Для чего? Чтобы он убедился, что оно стучит громко или что оно стучит тихо? Этого не знал ни он, ни она. Вместо того чтобы убеждаться, он начал поглаживать ее. И то, что они испытали, могло служить убедительным доказательством для них обоих. А за этим последовала любовь. А за этим – слезы, но уже от счастья. Воспоминание о том, до чего злыми и печальными они были, раздвинуло границы блаженства для обоих исцеленных.
– У меня во рту пересохло, – сказала она.
– Потому что при наших восторгах ты дышишь ртом, и когда плачешь, тоже, меня это восхищает, – сказал он, – я принесу попить.
Он хотел пройти не дальше чем в обеденную залу, а с дивана туда можно было заглянуть, но Стефани все равно его не отпустила.
– Не бросай меня одну. Без тебя все это кажется зловещим.
Он напомнил:
– Минувшей ночью ты при сравнении находила призрачный характер этого дома веселым.
Но она повторила:
– Все это.
«Все это» означало мертвого Балтазара в погребе, его пустынный дом, а может, и колонный зал, учитывая вдобавок, что здесь они предавались любви. Чтобы объяснить свои слова, она указала ему на стулья, явно приготовленные для гостей. Он отвечал серьезно:
– Стулья и впрямь зловещие. На одном из них вчера сидел я, на другом – Артур. В мыслях они продолжали стоять так, словно сегодня – еще вчера, но я уже вчера знал, что произойдет сегодня на этой софе, и видел все воочию перед собой.
– Ты думаешь, мы здесь первые?
Он успокоил ее:
– Уж скорей последние. В этом доме часто предавались любви. Тем более пустым кажется он сейчас. Едва мы придем в себя после наших занятий, он станет пустым. – Он хотел еще добавить, что дом вовсе не пустой, что призраки старых любовников и впрямь его посещают. А главное действующее лицо находится подле своего золота. Хотел, но поостерегся, поднял ее с софы, пронес через распахнутые белые двери и утолил ее жажду.
Вместе они осушили целую бутылку, о еде разговора не было. Конечно же, оба проголодались. Андре даже предпринял втайне кой-какие поиски, но, поскольку не нашел ничего, решил оставить все как есть, не то возник бы вопрос о сидящей взаперти Ирене. И тогда они больше не были бы одни. Стефани, казалось, вообще забыла про старуху. Она по собственному почину обхватила его руками, чтобы он отнес ее назад.
По дороге она сказала:
