– Любовь ужасна, – и, говоря это, провела ребром ладони по его лбу. Он уложил ее, подсунул ей наконец подушку, благо она подвернулась ему под руки, но тут Стефани докончила свою мысль: – Должна быть ужасна, не то разве была бы она блаженством?
Они надолго, можно надеяться, навсегда, предались своему блаженству. Но полным его сделали лишь приступы закравшегося страха. Станут ли они старыми? Старыми и холодными? Отторгнутыми друг от друга или, того хуже, вместе и здесь?
– Дожить до девяноста лет в этом доме, который принадлежит нам или, верней, мы ему.
Унаследовала дом только она, но он не стал ее поправлять.
– Naître et mourir dans la méme maison[178]. Страшно подумать. Но не знать, где тебе суждено умереть, не менее страшно.
По обоюдному согласию они утопили сухие мысли в поцелуях. Их гортань освежило вино. Они долго предавались любви и много раз плакали, благодарные тому блаженству, которое даруют друг другу. Обычный поцелуй в лоб – она дала его в неожиданном порыве благодарности – потряс юношу, он счел эту минуту, только эту, вершиной своей жизни. Пусть даже впоследствии она уступит место другим великим минутам, эту он не забудет никогда.
Наконец они улыбнулись во тьму, которая из окон расползалась по полу – до срока: над далеким от них городом еще стояло солнце. Бесшумная улица в тени, комната с преждевременной ночью – их все устраивало, они чувствовали себя юными, выносливыми и отважными.
«Мы оставим себе этот дом», – решили они. Но это было решение, принятое как во сне. Они не только молоды, они еще и утомлены и рассеянны, их единственная забота на будущее – лежать друг с другом.
– Однажды, проходя мимо, я увидел как во сне некую комнату и решил для себя потанцевать именно там, – промолвил он.
Она даже и не пыталась понять. Да и он слушал ее слова как некую сказку.
– Где-то когда-то, – начала она, – жили девушка и юноша, которым не дозволяли любить друг друга. И тогда они решили умереть. Не взаправду умереть, такой цели они себе не ставили, а любить, даже если им придется умереть. Да, все это происходило в Италии. Она поднялась в пустую мансарду, где можно было не опасаться, что их будут искать. Там они легли на голый пол. А три дня спустя их нашли мертвыми, от любви, в буквальном смысле – смерть от любви.
Вот что рассказала Стефани своему возлюбленному. Как много лет тому назад она была целомудренна, но отнюдь не гордилась своим воздержанием. И поскольку, рассказывая о другой паре, она думала о себе и своем возлюбленном, нельзя поручиться, что у нее получались связные и упорядоченные фразы. Андре все равно воспринял бы ее рассказ как сквозь сон: он вырубился и в последний момент еще успел это понять. Он потерял сознание – в большей или меньшей степени, во всяком случае, в не лишенных приятности границах.
Когда он снова вернул себе потерянное, Стефани стояла перед трюмо, всецело занятая восстановлением своей красоты: вид деятельности, которую он наблюдал с превеликим почтением. Вдруг у него мелькнула мысль подскочить сзади и поцеловать ее в спину. У нее дернулась рука с помадой, и она досадливо попросила не приставать к ней. Он отнюдь не повиновался, отчего она просто опустила руку и молча выжидала. Ее поза и собственная неудача устыдили его. Больше говорить нечего! Слова прозвучали бы слишком нагло или, наоборот, униженно. Он вышел из комнаты.
Уже готовый к выходу, вернулся. Она еще только надела шляпу, он видел, как она старательно подводит губы.
– Я не мешаю? – спросил он.
Она засмеялась.
– Не будь слишком воспитанным, – сказала она, – женщины этого не любят. А теперь я хотела бы услышать твое мнение.
– Как ты выглядишь? Если я непременно должен ответить, то знай: до тебя не было никакой троянской Елены.
Может, он и ждал, что сейчас у него на лбу запечатлеют благодарный поцелуй, но повода к тому пока не было.
– Soyons sérieux[179], – сказала она так, словно они весь этот долгий день не толковали о серьезных сторонах жизни. Она взяла его за руку, она повела его к софе. – Я хочу сказать: посмотрим на вещи по-деловому. Мы не можем выйти на улицу, не приняв окончательного решения.
Ему вдруг мучительно захотелось на улицу, ну ладно, не будем вздыхать.
– Ты хочешь услышать мое мнение? – готовно откликнулся он.
– Не только услышать, но и повиноваться ему, – твердо сказала она, – даже если ты распорядишься, чтобы мы на деньги твоего предка купили дворец и жили в нем, как гангстеры.
– Я уже чувствую, что ты не одобришь мой совет в этом направлении.
– Это не должно на тебя давить. Ты должен действовать как наследник, которым ты, по сути, и являешься.
Андре:
– Но я не наследник. Выбор нашего Балтазара по зрелом размышлении пал на тебя. Он был убежден, что ты употребишь золото в его духе.
Стефани, наморщив нос:
– Ясней, пожалуйста.
Андре:
– Более чем ясно, что2 он с ним делал. Он хранил его в винных бочках. Ты продолжишь его дело. А как же иначе? Разве ты потребуешь, чтобы я заказал грузовик и за несколько ездок переправил весь груз в государственный банк? Да нас обоих для начала посадят.
Стефани:
