Но они промолчали. Не каждое слово может быть произнесено в голом виде, пусть даже оба они настолько близки друг другу и настолько одни. В телесном для них больше нет непристойного. В моральном они не боятся правды и, однако же, испытывают страх перед голым словом.
Итак, было решено, что предки извлекут зарытый клад пращура и будут счастливы. Со счастьем молодых это не сопрягалось. Избавившись от него, они станут беднее на много денег и на еще больше огорчений.
– Но дом? – спросил Андре, когда они, покидая колонный зал, еще раз оглянулись. – Тебе ведь завещан и дом.
– У тебя нет пожеланий? – спросила Стефани.
– Только твои. Балтазар всецело положился на тебя; ты сумеешь правильно употребить его золото. И глянь-ка: ты докопалась до того, что он подразумевал. В конце концов он и не хотел ничего иного, кроме как дать Артуру возможность поскорей промотать его. Ну а теперь дом.
– Его мы сохраним, – решила она, – хотя он производит на меня зловещее впечатление со своим переизбытком счастья. Сегодня я не хочу его осматривать. Уже на одном-единственном предмете меблировки я испытала достаточно счастья.
– Зловещее, говоришь? Неподходящий приют для нас? Словно счастье – это такой дом, где можно уютно расположиться.
– Идем! – сказала она и пошла первой. – Задержка потребует комментариев.
Уже готовясь ступить на лестницу, они остановились.
– А Ирена?
– Кто это первый сказал? Я давно уже думаю про старушку. Как и ты. – Они говорили наперебой.
– Нам она не была нужна. Вот почему она и сидит уже двадцать часов под замком на кофе и хлебе. А любовь делает добрым.
– Любовь делает еще добрей. Вот увидишь.
После этих слов Андре застучал в дверь.
– Ирена! Ты еще не умерла с голоду?
Голосок, который за прошедшее время стал еще тоньше:
– Откройте мне, большой ребенок. Из-за своей невесты ты забыл про меня. В свое время он поступил бы точно так же. Она ушла?
– Ушла. И ключ тоже.
– Он висит на дверном косяке.
Стефани увидела ключ, но промолчала.
– На сей раз он взял его с собой. Уж своему-то большому Андре ты можешь поверить. А мне он оставил письмо. Ему надо было к нотариусу.
– Значит, с ним все так, как я и подозревала. Мне страшно. Открой дверь.
– Твои подозрения идут от голода. В конце концов, он не обязательно пошел к нотариусу. Может, он в погребе, а погреб не откроет ни один ключ.
– Открой. Я знаю секрет. О боже, он внизу! Конец! Всему конец!
Она рухнула, она всхлипывала, но еле слышно.
– Она не переживет его, – сказала Стефани, когда на самом краю лестницы он прильнул к ней. – Позволительно ли бросить ее в таком виде? Позволительно ли нам?
Он печально ответил «нет».
– Тогда возьмем ее с собой. Вход в подвал открыт, ей не нужны никакие секреты. Она сразу увидит покойника и его золото. Из-за покойника она забудет про золото. Его же вынесет из подвала, как Эдит Шваненхальс вынесла своего убитого короля с поля брани. И по дороге умрет.
Он крикнул:
– Ирена, ты успокоилась?
Она ответила вполне внятно:
– Я все знаю, и я спокойна.
– Хорошо, Ирена, тогда наберись терпения, пока не придет Артур. Это будет скоро, он не заставит себя ждать, обещаю тебе.
И парочка двинулась вниз, оба полные смятения из-за всего, что они делали и чего не делали.
– Все всегда так и останется сомнительным? – спросила она, лицом к темной входной двери.
– Насколько я нас знаю, да. Но ведь мы можем измениться. – Покуда он так решал, в руках у него оказался большой домовый ключ. Они вышли.
– Вот и все, – сказал кто-то из двоих. Кто? Для начала глубоко вдохнуть. Воздух между холодными, темными домами остыл. Улица заметней, чем с утра, пахла погребами. Несколько раз они различали по запаху винные погреба и грустно извещали о том друг друга.
– Увидим ли мы его еще раз? – спрашивали они.
– Ты думаешь, мы пойдем вместе с Артуром?
– Во всяком случае, нам надо съездить на виллу. Мелузина сегодня оставила его у себя. – Это говорила Стефани, Андре же пытался убедительно объяснить, как он намерен действовать.
– И впрямь самое разумное – передоверить ему все практические шаги. Ситуация настолько сложная, что любой взял бы себе агента.
– По счастью, Артур и сам агент, – заметила она. – Не говоря уже о его чисто личной заинтересованности в этом деле. Заинтересованность весит еще больше.
– Весит еще больше, – повторил он, – и все же на первые полчаса Артур будет сломлен горем. Я вот не был, хотя Балтазар меня любил или почти любил, а я его – с самого рождения.
– Артур? Сломлен? – спросила она. – Да, я вижу, как он плачет над телом. Он сентиментален, это вполне соответствует его деловитости. У тебя же нет ничего, ни чувствительности, ни блеска.
– Но вместо того у меня есть страсть, одна, которая тебе известна. И она останется единственной.
– Но ты и с ней можешь проделать большой путь, – сказала Стефани дружелюбным тоном. Путь до большого мужчины. Или, скажем проще, до мужчины.
