Сцена была завешана, но даже эта привычная деталь привлекала внимание. Где еще поднимают занавес? Где нарисованные шнуры и кисти заставляют всерьез поверить, будто за них можно потянуть? Большой кусок холста изображает непременное пиршество греческих богов в компании цветущих подруг, все вместе погружено в розовый свет, а серебряные облачка окружают группки колонн. Шаблоны почти вызывающие, но многие, вероятно, не отказались бы возлежать на ступенях из настоящего мрамора и этих пышных пуховиках. Все здесь было обращено к детским умам и душам.
Княгиню Анастасию, первый ряд слева, занавес отвлек от досадного недоразумения со шлейфом.
– О чем напоминает мне этот очаровательно старомодный пейзаж? – спросила она своего соседа, директора.
– Молодой даме – о еще не изведанном, – заверил он. По другую руку директора размечталась симпатичная старушка. – А нам – о нашем первом летнем театре, – шепнул он ей на ушко.
Тут к вышеупомянутой особе обратились с наглым предложением. Неслыханно! Ее бедный ум отказывается понимать!
– Господин Нолус! Вы это серьезно?
Да, вполне серьезно. Она должна освободить кресло. Старуха, какой она является на самом деле, усыпанная бриллиантами в непривычной теперь оправе, должна встать и уступить свое место.
– Кому? – спрашивает она недоуменно, словно ее супруг не президент консервного треста, словно ей не пришлось изгнать сына, когда тот женился на своей любовнице, словно она не порвала со своей дочерью, когда несчастная стала учительницей и, руководствуясь ложным пониманием своего места в обществе, пожелала тратить на себя ровно столько, сколько зарабатывает.
Лично преследуемая печальными новациями, она вдобавок должна теперь уступить место. И кому? Особе, которую она не знает, которую не хочет знать и которую в минуты первого потрясения искренне не понимает, куда зачислить. Нолус же становится до бесстыдства однозначен. И напрасно она не верит: ее сосед по правую руку, не кто иной, как повелитель военной индустрии, подтверждает самые ужасные предположения. Его, закаленного, как и следует быть в силу жизненно важного предназначения, волнует тем не менее непотребное состояние некоей потаскухи, которая явно вырвалась из какой-то драки. Это ей он шепчет утешительные слова, в любую минуту дело грозит скатиться до уровня низкопробного представления.
И вот уже все они, кто занимает наиболее видное место, здесь, впереди, разыгрывают спектакль для внимательной публики. Это интересная аристократка, всемирно известный обладатель креста и звезды, первая леди господствующего класса и, наконец, сам сверхважный. Их притягательное средоточие – проститутка, которая, пренебрегая обществом, окунает платок в миску со льдом. Она заставляет банкира держать миску поудобнее и преспокойно охлаждает свой заплывший глаз.
Положены ли этому скандалу хоть какие-то пределы? Оскорбленная матрона очень на это надеется вопреки очевидности. Так или иначе, ее упорное пренебрежение спасает ситуацию, хотя и это еще под вопросом. Задние ряды наверняка заключили бы пари, только времени мало. Особа, о которой идет речь, уже довольно настоялась, по ее собственному мнению. Сказать, что у нее лопнуло терпение, нельзя. Нет, у нее почти все совершается, как тому следует быть. Сперва она стояла, теперь она садится. И за отсутствием других возможностей – прямо на колени к своему другу. А президент, ну что ж, он ее принимает.
Первое: президентше по консервам удалось упасть в обморок. Генеральному директору – ее подхватить. Мадам Бабилиной – устремить на происходящее иронический лорнет. Нолусу – отставить миску, с готовностью оказать всякую потребную помощь; все это в совокупности создает второе движение. Третье следовало бы обеспечить зрителям. Однако те и сами не шелохнулись, и возмущения своего ничем не проявили. Неужто они до такой степени очерствели из-за сбивчивого хода времени? Может, здесь и впрямь заключено пари? Старший по званию в обществе, которому следовало бы охранять своих столпов, не то куда это нас заведет, – и на нем сидят. Округлость, усевшаяся ему на колени, достает до крахмального пластрона, голая спина прислоняется к лысой голове, которую он склонил.
Это уж слишком, либо все преграды вообще рухнули. Почти бездыханная высокородная матрона – всего лишь побочное явление, что же тогда еще способно преодолеть нравственный упадок света, который преспокойно наблюдает? Здоровым и допустимым в смысле сохранения жизни был бы чей-нибудь выкрик: «Слишком! Пора вмешаться!» Артур взял эту миссию на себя.
На высоте своего ремесла он отнюдь не возопил громко, но его «Это слишком! Пора вмешаться!» достигло многих, кто наблюдал, как он ищет что-то позади. Но что? Им хотелось бы узнать. Их любопытство захватывало все бо2льшую площадь. Чтобы собственными глазами увидеть, как Артур, к вящему неудовольствию бородатого консервного президента, выволакивает его из толчеи в аванзале, весь партер поднялся, ряд за рядом. И стоял, отвернувшись от непотребных явлений в лоне элиты.
