Тут его мучитель стал льстивым.
– Я сам изъявляю готовность послать прессе сообщение, что вы недостаточно велики, дабы выбирать себе круг общения по доброй воле. Спорим, что сообщение отвергнут? Что ни мне, ни вам никто не поверит.
– Этого можно опасаться, – прозвучало беспомощно. Следом сверкнула искра из-под опущенных век, и как последний шанс тут рискнули на угрозу: – Мне высказаться?
– What about my check?[32] – был весь ответ.
– Вы ко мне вломились, – сказано шепотом.
– Почему шепотом? – вопросом на вопрос. – Царящий здесь шум должен бы вдохновить вашу светлость. Играют «Болеро» Равеля, да и второй эксцесс тоже выполнен технически безупречно, это дикая схватка за места, между тем вы только шепотом осмеливаетесь назвать мой ночной визит в ваш дворец взломом.
– Вы, любезный друг…
– А разве я вам не говорил?
– Да замолчите же, наконец! – Это прозвучало доверительно и настойчиво. – Что вы со мной наделали? Вы послали самому себе литографированное приглашение, а мне – дубликат. Вам оказали такой прием, какого вы заслуживаете. Моих первых двух слуг вы сбили с ног, третьего хотели принудить сфотографировать меня под ручку с вами.
– Сегодня это мне удалось, – констатировал Пулайе. – Вам разве было бы приятней, надумай я среди ночи вырвать у вас чек на кругленькую сумму?
– Конечно, да. Тогда бы вы сейчас сидели там, где вам и положено. – Тон по-прежнему доверительный.
– Конечно, нет, потому как ни для вас, ни для меня там не нашлось бы места. – Так обращался преступник к военному поставщику государственного уровня. – С этого дня мы оба украшаем одно и то же фото. Один и тот же класс, а если мы бесклассовы, подобный ход событий давно нас объединил. Мы оба вполне сознаем свою значимость и что никто из нас не бессмертен либо что бессмертны оба.
– Дорогой друг!
– Вот уже и второй раз «дорогой друг»! Ты явно гордишься своим другом, как я – моим.
– А ты, оказывается, шутник, – сказал промышленник, когда к нему обратились на «ты», а позвать на помощь он не мог. Но – хотел он того или нет – перед ним вдруг разверзлись внутренние просторы и слегка распростертые руки обозначили их появление.
– Провались в преисподнюю, – выкрикнул он, – а уж я швырну тебе вслед несколько миллионов.
– А вот и нет. Ты сам прыгнешь следом, – заключил его неотвязный дружок, – с тех пор как ты осознал это, у тебя распахнулось сердце. Социальные границы приходят в движение и рушатся. Трепеща от радости, ты осознаёшь самого себя. Началом была шлюха. О конце же в этот достопамятный вечер позабочусь я, позаботится твой…
Грудь, к которой привлек его друг, заглушила последние слова, а заодно чуть не задушила и самого Пулайе.
Вор, которого трудно уличить, прижат к груди достославного деньгодобытчика! Кто видел это своими глазами, тот неизбежно потерял веру в нравственное устройство мира. А ежели терять было нечего, здесь представлялся случай эту веру обрести. Кто воспользовался случаем? «Болеро» Равеля как раз достигло высшей точки своего механического воздействия. С немногими, неизменно повторяющимися тактами больше ничего нельзя было сделать, даже взвинтив их до взрыва. В то время как способности человеческие по своей ненасытности могут выносить точно такие же удары в бесконечном увеличении, шум, пусть даже самый прекрасный, упирается в границы технических возможностей, и только у человека границ нет.
Чайковский со своими ударными окончательно осатанел, какой был ему прок, какой прок самому маэстро с его золотой палочкой в том, что они дергались в пляске, что маэстро, тоже ярко выраженный дергунчик, подбросил палочку к потолку и на лету схватил ее. Дородный Бах смирился, уступил насилию и с хорошо темперированным интересом наблюдал разбушевавшийся партер. Подобное зрелище никого бы не оставило равнодушным.
Подтянутая за шлейф своего платья княгиня Анастасия провела хотя и половину минуты, но минуты страшной, под ногами у толпы. Андре, который ее вытащил, схлопотал от нее пощечину, благодарность же досталась Пулайе. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы пронзительно закричать:
– К ее высочеству отнеслись непочтительно. Мы уходим!
Вот он уже охватил ее бедра, какой удачный предлог! На глазах у публики он исчезнет, обзаведясь алиби для всевозможных случаев, которые будут иметь место позднее.
Воспрепятствовал этому все тот же Андре. Приемом, которым надо владеть, он вывел из строя руку рыцаря, высвободил даму и, вопреки желанию публики, как и ее собственному, препроводил к креслам для почетных гостей. На это ушло время. Под градом тычков, которые вместо нее принимал на себя он, княгиня неоднократно вызволяла свой оторванный шлейф, державшийся лишь на нескольких нашитых бриллиантах.
Все это открывало простор для переговоров между генеральным директором и некоей персоной относительной значимости. Банкир Нолус, поначалу в безупречной обуви, оказался теперь в изношенной. Бросив мрачный взгляд на толчею, им преодоленную, он сказал тому, кто оказался рядом:
– Массы – вот враг.
