– C'est le cadet de mes sоuсis[36], – услышала она в ответ от этого агента, этого холуя. Он даже позволил себе грозно набрякшую жилу на лбу. Мадам Бабилина очень ошибалась, если не понимала, что этот человек кричит на нее.
– Вот уже двенадцать с половиной минут вы спокойно наблюдаете скандал, который может погубить мою Оперу.
– Vous m'interessez[37], – холодно сказала она и встала, прежде чем ее, возможно, принудили бы к этому силой.
Единственная настоящая гранд-дама приема готова была покинуть его с явными признаками неодобрения. Тоже недурно, подумали закаленные гости, если, конечно, что-нибудь заметили, но музыка играла слишком громко.
На деле княгиня Анастасия и впрямь в мыслях проделала движение гордо выпрямленного ухода. Но увидеть можно было, как она ухватилась за спинку ближайшего стула, не в силах поднять ногу. Насколько глубоким было ее горе, она узнала, лишь когда с ней кто-то заговорил.
Не то чтобы Стефани решила пристать с изъявлениями непрошеного участия к богатой особе, терзаемой тщеславными горестями.
– Ваши брильянты, мадам, – просто сказала она и протянула камни на раскрытой ладони. Именно эта безыскусность потрясла бедную женщину, и за неимением других опор она всецело доверилась сильной руке, протянутой ей навстречу.
– Я вас не знаю, – пролепетала она, – я вас даже разглядеть не могу. – Она попыталась сделать это сквозь завесу из слез.
– Я всего лишь заурядность, – сказала Стефани, – без всякого честолюбия, как вы, мадам.
– Дитя мое, вы не способны понять, что это значит: надежда еще пожить, и не в прежнем качестве.
– Вы будете петь Кармен, – так Стефани ответила на мучительное признание.
– Вы говорите определенно, хотя и равнодушно. Вы привыкли, что вам повинуются?
Это предположение странным образом противоречило действительности, но Стефани чувствовала, что не должна ее разочаровать.
– Главное, чтоб вы сели, – сказала она даме, которой даже и в голову не приходило возражать. Для нее откинули узкую дощечку – около седьмого ряда, первые шесть рядов не имели откидных мест – strapontins, как называл их Артур.
И вот княгиня Анастасия, сама княгиня Анастасия оказалась первый раз в жизни на сиденье без спинки, но когда нет надежной опоры, куда деваются и величие, и обаяние, и безучастная поза? Впрочем, она не чувствовала себя униженной, незнакомая девушка чудесным образом сняла с нее тот груз, который был бы чрезмерен. Дама не стала даже выяснять, стоит ли позади этот ребенок, она и не глядя была в этом уверена.
«Мы обе, – думала она, переложила спасенные камни из одной руки в другую и завела сама с собой, с той невидимкой, которой тоже была она сама, почти веселый разговор. – Мы обе понимаем одна другую. Без всякого честолюбия. Ради чего петь Кармен и расточать свою душу? Ради этого совершенно одичалого общества? Там, впереди, фигуры, которые демонстрируют нам, до какого бесстыдства можно дойти».
Вместе со Стефани, которой на самом деле рядом не было, она перечисляла всех, кто действовал впереди: три участницы женского пола, а из мужских – беспорядочная свора. «Мы не намерены участвовать, если мерзкая старуха и впредь будет демонстрировать из-под соскользнувшей диадемы голую макушку, тогда как обнаженная красотка будет до бесконечности демонстрировать свои грубые ходули. На рампу наглядно возложены нижние конечности выше, чем голова, и толще, чем заплывший глаз. И ради них – мою Кармен?»
Вдохновившейся даме шепнули сзади: «Вот он и попался! Этот беспомощный седобородый старикашка наступил на мой шлейф». Ах, ах, горе какое, он силится вызволить бездыханную даму, свою законную половину, силится – и не может. Холуй в красном фраке хочет помочь, но они только мешают друг другу. А генеральный директор вдруг отказался выдать старушку: под предлогом помощи он запросто оторвет ее дряблую шею.
«Господи! Лишь бы все они остались живы! Вы в это верите?» – спросила мадам Бабилина свое второе «я», и второе «я» с готовностью ответило: «Надо опасаться самого страшного». Военнопромышленник собственной персоной появляется теперь, полностью обессилев, на краю пропасти. Черный индивидуум, у которого волосы растут на удивление низко, кладет на лоб изнемогшему влажные компрессы, но сперва красотке на глаз и потом старухе на лысину.
Оба голоса, внутренний – княгини и отсутствующий – ее незнакомой подружки, сливаются в краткой молитве: «Маэстро Тамбурини! Откажитесь! Вы же видите, здесь нужны только компрессы – и ваше единственное горло? Ни в коем случае. Где такое количество воды со льдом неспособно оживить умирающих, дыхание вашей груди пронеслось бы над покойниками. Об этом вас умоляет ваша недостойнейшая ученица, которая отреклась. Отрекитесь и вы! Скажите им „нет“».
