– В наших кругах никогда не теряют сознание полностью, – сообщила она директору, который долго и безуспешно ее теребил. Но не успел он и глазом моргнуть, как она, совершив лихой перескок через его ноги, пружинисто опустилась на подушки того кресла, куда ее и хотели переместить. Ради этой цели с почетного кресла даже была изгнана княгиня.
В мгновение ока на нужном месте оказался стул, и консервный президент, освободясь от всех забот, сел подле своей супруги. Тут Артур понял, что не было ни малейшей надобности перемещать Анастасию из первого ряда в седьмой. Ну, что сделано, то сделано, меры, призванные свидетельствовать о железной решимости, уже в следующую минуту кажутся вообще непонятными. Пойдем дальше. Путями, известными лишь ему, хотя и сын его сумеет доказать, что посвящен в тайну, Артур направился в «Кабинет Помпадур» на случай, если артисты нуждаются в напутственном слове. Их чувствительная натура вполне могла быть уязвлена происходящим.
Перед узким овалом старого псише, которое давало лишь туманное отражение, Артур застал певицу Алису. Той вдруг овладела боязнь сцены, она проверяла свое горло и рот, словно лишь сегодня получила в распоряжение этот инструмент. Со страхом выслушала она и сообщение, что ее ждет «хорошая» публика.
Тамбурини, как и многие до него, стоял под венком, ленты которого рекламировали бессмертие, но после всего, что произошло, надпись не столько не вдохновляла, сколько приводила в смущение, Артура например. Мудрец из Тосканы не слишком ценил утешительные ссылки на благородных потомков, а о современниках, особенно о выдающихся из своего круга, он думал именно то, что показала бы ему дырка в занавесе, надумай он туда заглянуть. Но он не испытывал страстного любопытства.
Чтобы между ними не возникло недоверия, Артур, опережая события, спросил его, хотя именно его вопрос и мог породить недоверие:
– Маэстро, вы слышали шум в зале? Ну, шум не шум, я намеренно утрирую, тогда уж почему не сказать сразу: скандал; не сказать: свара и драка, публичный беспорядок, нарушение общественных приличий, покушение на нравственные устои, если говорить о знатных особах, которые падают в обморок или грозят апоплексическим ударом! Но я шучу, ничего подобного, высокочтимый, не достигло ваших ушей и вообще не происходило, ибо случиться может лишь то, что имеет право случиться. Да еще в преддверии вашего выступления! Помилуйте, звуки, которые достигли ваших ушей, были лишь звуками радостного предвкушения.
– Vous n'êes pas dans votre assiette[44], – заметил Тамбурини, и действительно, импресарио в красном было весьма и весьма не по себе. Много постранствовавший без труда нашел объяснение: от успеха вечера зависели большие, очень большие деньги – например, деньги его почитательницы мадам Бабилиной, как он вспомнил. Он выразил сожаление, что не угодил именно ей. Он обещал исправить свой промах. Как часто уже, в каком множестве стран он вселял в нее желание жить, ибо подобная душа ничего иного не ищет. Он и на сей раз уверен в ней, он намерен петь непосредственно перед ее креслом, как и всякий раз, она, конечно же, сидит в первом ряду.
Растерянное молчание сознающего свою вину Артура. Он был готов сказать: «Вы, человек, стоящий вне света, с вашим неувядаемым голосом, вашей родиной и зеленым прибежищем!» Но вместо этих слов раздался звонок, вероятно произведенный капельмейстером Вагнером.
– Nous voilà[45], – сказал Тамбурини, осенив себя крестом, и занес ногу на ступени, ведущие к сцене. Он еще раз обратил слово к своему нервному директору: – Du courage, mon ami. Tout passe j'en ai роur quelques minutes[46].
Он мог бы еще добавить, что вовсе не предавался ожиданию, что для всех тех ужасов, которые минутой ранее живописал его суеверный друг, просто не хватило бы времени между краткими тактами увертюры. «C'est surtouf faufe de temps que, parfois, le pire n'arrive pas»[47], – обронил бы он невзначай из глубины своего знания, но тут звонок подал второй сигнал, Тамбурини вышел на авансцену.
Благочестиво, в полном соответствии со своей ролью вступил он в обшитую панелями комнату священной обители. Де Гриё хоть и во фраке, но с небольшой пелеринкой, которая, разумеется, намекала на аббатский сан, хотя по обстоятельствам в ней угадывали и слабую попытку сгладить неровность между плечами. Первое побуждение публики не вызывало сомнений: а, пелеринка! Здесь была предпринята попытка встретить певца аплодисментами. Аплодисменты начались весьма громко, но так же внезапно и по непонятным причинам оборвались.
Знаменитый певец слегка поклонился, чересчур слегка, вероятно… сочла публика, ведь, в конце концов, это концерт, певец не играет роль, не воплощает воспитанника духовной школы, который намерен сбежать еще до посвящения, потому что хорош собой и потому что его совращают. Нет, для нее он есть и будет горбатый Тамбурини, и от нас зависит, пренебречь его изъяном или нет.
